В белой фуражке, в белоснежном мундире, на прекрасном белом скакуне, в бою впереди войска, с шашкой наголо – его окрестили «белым генералом» и сделали героем легенд. Считали – Скобелев заговорён от пуль. А он и впрямь в это верил и знал, что в белом мундире и на белом коне его всегда будут видеть солдаты. Правда, не только свои, а значит, риск – смертельный. Но уж такую судьбу он выбрал

В. Верещагин. Перед атакой. Под Плевной. 30 августа 1877 г.

В России и в Болгарии он пользовался огромной популярностью, а завершившаяся взятием туркменской крепости Геок-Тепе ахалтекинская экспедиция 1881 года принесла Михаилу Дмитриевичу Скобелеву военный орден Святого Великомученика и Победоносца Георгия 2-й степени, чин генерала от инфантерии, любовь и всенародное почитание.

Скоропостижная смерть этого 38-летнего военачальника в Москве в ночь на 25 июня 1882 года произвела эффект разорвавшегося снаряда и породила множество догадок, слухов и версий. Народное горе было неподдельным.

От церкви Трёх Святителей до вокзала гроб несли на руках. Вдоль всего движения траурного поезда, до самой родины Скобелева – села Спасского Рязанской губернии, с хоругвями и знаменами выходили к железной дороге целыми деревнями крестьяне со священниками. «Это у нас было бы невозможно», – сказал тогда потрясённый корреспондент лондонской «Таймс» Чарльз Марвин. «И у нас невозможно, – отвечал ему кто-то из русских военных, – никак невозможно, когда б не Скобелев».

Происшествие в гостинице «Дюссо»

Что же случилось с «белым генералом»? 22 июня 1882 года он, командир 4-го армейского корпуса, расквартированного в Белоруссии, с высочайшего разрешения в сопровождении свиты адъютантов выехал из Минска в месячный отпуск, который намеревался провести в своём Спасском. По пути сделал остановку в Москве, в шикарной гостинице «Дюссо».

Н. Дмитриев-Оренбургский. Генерал М.Д. Скобелев на коне, 1883 г.

Утром 25 июня Михаил Дмитриевич дал знать своему другу, поэту и публицисту, вождю славянофилов Ивану Аксакову, что посетит его на следующий день. (Их тесная дружба, развивавшиеся в переписке и застольных беседах увлекательные планы объединения всех славянских народов в единую державу, холодно воспринимавшиеся императорским правительством, были широко известны в обществе и вызывали нешуточную озабоченность верховной власти.) Этот визит не состоялся.

Но ранее, по сведениям полицейских агентов, Скобелев передал на хранение Аксакову внушительную связку бумаг, присовокупив любопытную фразу: «В последнее время я стал очень подозрителен…» Почувствовал ли он внимание секретной агентуры, или его мучили дурные предчувствия? В написанных генералом незадолго до смерти письмах между строк можно увидеть свидетельства, что он был в курсе установленного за ним негласного наблюдения и понимал всю двусмысленность своего положения – любимца нации, героя Плевны и Адрианополя, прозванного за особенную храбрость и небывалое везение «русским Ахиллесом», за которым (именно в силу его достоинств!) полезно приглядывать…

Обедал Скобелев в ресторане «Эрмитаж» со своим адъютантом по фамилии Баранок. По словам адъютанта, за обедом генерала не покидало мрачное настроение. После пары рюмок он пустился в не слишком оригинальные философствования о бренности бытия и тщете мирской славы. Дескать, все потуги на пути к земному успеху – суета сует.

«А помнишь, Алексей Никитич, – говорил Скобелев Баранку, – как на похоронах в Геок-Тепе поп сказал, что слава человеческая – аки дым преходящий… Подгулял поп, а хорошо сказал…»

Возможно, в те минуты Михаил Дмитриевич мысленно был в императорском дворце, где ему – победителю воинственного туркменского племени текинцев, оказавших при обороне крепости Геок-Тепе яростное сопротивление, но в конце концов покорившихся, – Александр III оказал ледяной приём. Государь не пожелал выслушать его рассказ о беспримерной ахалтекинской экспедиции, но больно кольнул самолюбие военачальника, упрекнув в гибели молодого Орлова при геок-тепинском штурме. Орден Георгия и следующий чин, полученные от царя, Скобелев не считал знаками высочайшего благоволения, ибо это была всего лишь уступка мнению духовного наставника государя, обер-прокурора Святейшего Синода К.П. Победоносцева, считавшего полезным для укрепления престижа монархии известных людей награждать по заслугам…

Ужинал Скобелев в гостинице «Англия», что на углу Столешникова переулка и Петровки. Через несколько часов его тело было обнаружено бездыханным в занятом им номере в гостинице «Дюссо». Проводивший вскрытие прозектор Московского университета профессор Нейдниг (по национальности немец, что в тех обстоятельствах имело существенное значение) не увидел в скоропостижной смерти ничего необычного, ибо, по словам его ассистента, сердце молодого генерала «оказалось настолько дрябло, что почти расползалось». В протоколе вскрытия Нейдниг записал: «Скончался от паралича сердца и лёгких, воспалением которых он страдал ещё так недавно». В самом деле, незадолго до отъезда из Минска Скобелев перенёс тяжёлую болезнь и, видимо, не вполне оправился…

Рыбка по имени Ванда

Ахиллес потому и Ахиллес, что какая-нибудь частица его плоти волшебством богов не защищена, роковым образом уязвима. Ахиллесовой пятой Скобелева оказались женщины.

– Мы не имеем права даже любить... Всякий сапожник может... – пожаловался он однажды своему другу, военному писателю Василию Немировичу-Данченко.

– Кто же у вас отнял такое право? – поинтересовался тот.

– Жизнь... замыслы. Кто хочет совершить великое – должен обречь себя на одиночество... А может быть настоящее счастье – семья, тёплый угол... дети... жена. Уйти куда-нибудь, где никто тебя не знает... Маленький дом, сад, и чтобы много было цветов. В какой-нибудь затерявшейся в горах долине. Горы кругом. Тишина...

– Не долго бы выдержали вы такую идиллию, – заметил Василий. Генерал согласился.

Генерал Михаил Дмитриевич Скобелев, около 1881 г.

Скобелев нравился женщинам. С женщиной и была связана его кончина. Как писал один из биографов командира 4-го армейского корпуса, «вечером 25-го Скобелеву захотелось, очевидно, найти забвение в грубом чувственном кутеже…» Следствие выяснило, что скончался генерал между часом и двумя ночи в постели некоей мадемуазель Ванды – ресторанной певички, дамы не слишком строгих нравов, снимавшей квартиру во флигеле гостиницы «Англия». В секретном полицейском отчёте сообщалось, что немка по имени Ванда занимала в нижнем этаже гостиничного флигеля роскошный номер и была известна всей кутящей Москве. В её обществе Скобелев и провёл последние часы жизни.

Поздно ночью перепуганная Ванда разбудила дворника и попросила его срочно вызвать полицию, рассказав, что у неё в номере только что «умер офицер». Прибывший полицейский пристав нашёл Скобелева «мёртвым, голым и связанным». Во избежание скандальных пересудов бездыханное тело быстро переправили на извозчике в гостиницу «Дюссо», сделав видимость, будто генерала хватил удар в своём номере. Но, несмотря на атмосферу внешней секретности, пикантные подробности (вероятно, не без участия могущественных недоброжелателей генерала) наутро облетели всю Москву. Масла в огонь подлили слухи, что он был отравлен. Кем же?

На этот счёт было выдвинуто несколько версий. Согласно одной, со Скобелевым разделалась немецкая разведка. Его якобы подловили на «рыбку по имени Ванда», чтобы посчитаться за яркие антигерманские выступления, прозвучавшие как в России, так и за рубежом и взбудоражившие всю Европу.

«У себя мы не у себя»

Действительно, 12 (24) января 1882 года – в день первой годовщины штурма Геок-Тепе, на банкете, состоявшемся в петербургском ресторане Бореля, Скобелев поднял тост за здоровье государя императора, сопроводив его неслыханной речью. В частности, он сказал: «Великие патриотические обязанности наше железное время налагает на нынешнее поколение. Скажу кстати, господа: тем больнее видеть в среде нашей молодёжи так много болезненных утопистов, забывающих, что в такое время, как наше, первенствующий долг каждого – жертвовать всем, в том числе и своим духовным «я», на развитие сил отечества...

Опыт последних лет убедил нас, что если русский человек случайно вспомнит, что он благодаря своей истории всё-таки принадлежит к народу великому и сильному, если, Боже сохрани, тот же русский человек случайно вспомнит, что русский народ составляет одну семью с племенем славянским, ныне терзаемым и попираемым, тогда в среде известных доморощенных и заграничных иноплеменников поднимаются вопли негодования и этот русский человек, по мнению этих господ, находится лишь под влиянием причин ненормальных, под влиянием каких-нибудь вакханалий. Вот почему прошу позволения опустить бокал с вином и поднять стакан с водою.

И в самом деле, господа, престранное это дело, почему нашим обществом и отдельными людьми овладевает какая-то странная робость, когда мы коснёмся вопроса, для русского сердца вполне законного, являющегося естественным результатом всей нашей тысячелетней истории. Причин к этому очень много, и здесь не время и не место их подробно касаться; но одна из главных – та прискорбная рознь, которая существует между известною частью общества, так называемой нашей интеллигенцией, и русским народом. Всякий раз, когда державный хозяин русской земли обращался к своему народу, народ оказывался на высоте своего призвания и исторических потребностей минуты; с интеллигенцией же не всегда бывало то же – и если в трудные минуты ктолибо банкрутился перед царём, то, конечно, та же интеллигенция. Полагаю, что это явление вполне объяснимое: космополитический европеизм не есть источник силы и может быть лишь признаком слабости. Силы не может быть вне народа, и сама интеллигенция есть сила только в неразрывной связи с народом».

Но если бы генерал ограничился только упрёками известной части интеллигенции – она и так его не жаловала, он же посмел заметить, что «в это самое время немецкомадьярские винтовки направлены в единоверные нам груди…» Генералам непозволительно рассуждать о высокой политике. Однако Скобелев, слишком хорошо знавший, какой кровью заплатила Россия на Балканах за освобождение братских народов от турецкого насилия, не мог смириться с тем, как союзники распорядились этой победой. Фактически он высказался против действий тройственного союза, сложившегося в 1878–1882 годах, то есть против военно-политического блока Германии, Австро-Венгрии и Италии, вовсе не собиравшегося считаться с интересами православного славянства. Скобелев не мог не понимать, что таким образом положено начало новому разделу Европы на враждебные лагеря и что это чревато большой кровопролитной войной в будущем. Предвидение его оправдалось, когда началась Первая мировая... Но тогда он остановился «на полуслове», сказал: «Я не договариваю, господа... Сердце болезненно щемит…» И это была не ораторская фигура речи.

В начале февраля «белого генерала» восторженно встречали в Париже жившие там сербские студенты, они преподнесли ему благодарственный адрес. Он то ли ответил на их вопросы, то ли сказал ответное слово, но все солидные европейские газеты опубликовали его «программную речь», в которой он объяснял, почему Россия не всегда на высоте своих патриотических обязанностей и своей славянской миссии. «Это происходит потому, – заметил Скобелев, – что как во внутренних, так и во внешних своих делах она в зависимости от иностранного влияния. У себя мы не у себя. Да! Чужестранец проник всюду! Во всём его рука! Он одурачивает нас своей политикой, мы жертва его интриг, рабы его могущества. Мы настолько подчинены и парализованы его бесконечным, гибельным влиянием, что если когда-нибудь, рано или поздно, мы освободимся от него – на что я надеюсь, – мы сможем это сделать не иначе как с оружием в руках!

Если вы хотите, чтобы я назвал вам этого чужака, этого самозванца, этого интригана, этого врага, столь опасного для России и для славян... я назову вам его. Это автор «натиска на Восток» – он всем вам знаком: это Германия. Повторяю вам и прошу не забыть этого: враг – это Германия. Борьба между славянством и тевтонами неизбежна».

В.Верещагин. У крепостной стены. 1871 г.

Даже друзья Скобелева, разделявшие эти взгляды, испугались и сочли речь непозволительной. Что уж говорить о начальствующих? Русский посол во Франции князь Н.А. Орлов пришёл в ужас и немедленно отбил министру иностранных дел Н.К. Гирсу паническую телеграмму: «Генерал этот в своих выступлениях открыто изображает из себя Гарибальди. Необходимо строгое воздействие, чтобы доказать, что за пределами России генерал не может безнаказанно произносить подобные речи и что один лишь государь волен вести войну или сохранять мир…»

Бешеный гнев, охвативший Александра III после доклада Гирса о полученной им депеше из Парижа, ещё больше подогрела ироническая фраза, брошенная его родственником кайзером Вильгельмом I по поводу сделанных за границей политических заявлений командира русского армейского корпуса: «У моего племянника больше нет армии!»

После столь громкого резонанса военачальника, сколь бы он ни был популярен, должна была бы ждать отставка или, по крайней мере, перемещение по службе – скажем, назад в Туркестан. Но не склонный к гибким решениям царь почему-то медлил, ограничившись лишь предписанием Скобелеву вернуться из Франции на родину, причём минуя Германию. В Петербурге его немедленно вызвали на аудиенцию к военному министру и к Александру III. Встреча с императором состоялась 7 (19) марта, продолжалась без свидетелей два часа и закончилась… абсолютно мирно. По свидетельству генерала Витмера, Скобелев вышел от царя «весёлым и довольным».

Немецкий след с французским привкусом

Он чувствовал, знал, что за ним организована слежка. Предчувствие скорой смерти уже овладело генералом. В иные минуты хотелось умереть. «Они думают, – говорил он о своих недругах, – что нет ничего лучше, как вести за собой войска под огонь, на смерть. Нет, если бы они увидели меня в бессонные ночи. Если б могли заглянуть, что творится у меня в душе. Иной раз самому смерти хочется – так жутко, страшно, так больно за эти осмысленные жертвы».

Василий Немирович-Данченко позже вспоминал, что вместо «до свидания» в те дни он говорил «прощайте!». А когда его поправляли, настаивал: «Нет, прощайте, прощайте... Каждый день моей жизни – отсрочка, данная мне судьбой. Я знаю, что мне не позволят жить. Не мне докончить всё, что я задумал. Ведь вы знаете, что я не боюсь смерти. Ну, так я вам скажу: судьба или люди скоро подстерегут меня. Меня кто-то назвал роковым человеком, а роковые люди и кончают всегда роковым образом... Бог пощадил меня в бою... А люди... Что же, может быть, в этом искупление».

Своим главным врагом он считал Бисмарка. Действительно ли германская империя и её железный канцлер жаждали смерти русского генерала? Немцы и впрямь радовались его скоропостижной кончине. Ликующий тон статей в печати немецких земель, посвятивших смерти Скобелева первые полосы, доказывает, что они видели в нём непримиримого врага возрождавшегося второго рейха. Косвенно это поддерживает версию о причастности к смерти «белого генерала» немецких агентов… К тому же сразу после смерти Скобелева пропал план войны с немцами, разработанный полководцем.

Однако никаких свидетельств связи приехавшей из Риги немецкой певицы с резидентурой спецслужбы Берлина русская полиция не обнаружила (может быть, не очень их искала, поскольку официальные отношения с Германией у России были самые дружественные). Ну а к несчастной жрице любви сразу приклеилось убойное прозвище – «могила Скобелева», и она поспешила покинуть Первопрестольную…

На отравлении Скобелева немцами ещё активнее русских его сторонников настаивали французские друзья. Известная публицистка Жюльетта Адан, издававшая популярную La Nouvelle Revue и хорошо знавшая Михаила Дмитриевича, в своих публикациях весьма категорично утверждала, что «белый генерал» пал жертвой агентов германского канцлера Бисмарка, как это случилось с французским послом в России генералом Шанзи и лидером буржуазных республиканцев Леоном Гамбеттой, который в 1881–1882 годах возглавлял кабинет министров, имея ещё и портфель министра иностранных дел Франции. Между прочим, Скобелев бывал на светских приёмах в посольстве у Шанзи, а с Гамбеттой виделся и подолгу беседовал всякий раз, наезжая в Париж… И с тем, и с другим Михаила Дмитриевича связывали как общность взглядов на необходимость тесного сближения Франции и России, так и личные симпатии.

Впрочем, не стоит заблуждаться: французам было очень выгодно подчёркивать особые отношения скончавшегося русского генерала с республиканскими политиками своей страны и выставлять виновником его смерти немецкую разведку. Так закладывались основы будущей Антанты – франко-русского военного союза, направленного против Германии и Австро-Венгрии, к которому впоследствии присоединилась Англия… Поддержка России была столь желанна, что сложная игра с устранением Скобелева стоила свеч.

«Священная дружина» без ведома царя

Согласно другой версии, гулявшей по Москве, немка Ванда была ни при чём. Скобелева якобы отравили шампанским, присланным из соседнего ресторанного зала какой-то компанией, пившей за его здоровье. Здесь уж причину объясняли не происками германцев, а коварством правительства Александра III. Шепотком пересказывался слух, что в дни предстоящей коронации нового царя в Москве предполагалось низложить государя из династии Романовых и возвести на престол «кандидата в Бонапарты» – Скобелева.

Впрочем, представить Михаила Дмитриевича в роли всевластного самодержца невозможно даже на миг. Ведь его популярность покоилась не только, да и не столько на одержанных им военных победах, сколько на утвердившемся в обществе убеждении о его особой близости к народу. Это чрезвычайно не нравилось приближённым к трону аристократам из «Священной дружины». Так именовала себя «общественная» организация из высокородных приверженцев монархии, с благословения Александра III объединившихся после убийства его отца в некое подобие тайного ордена с целью искоренения революционных террористических организаций всеми способами, включая незаконные. В «белом генерале» они видели угрозу царской власти, да и некоторые члены правительства, например военный министр П.С. Ванновский, считали её почти реальной.

Потому и распространилась в обеих столицах байка, что будто бы в обстановке строжайшей тайны был создан некий судебный трибунал из 40 человек (зачем же так много?), который большинством в 33 голоса (попахивает иудиными сребрениками!) и приговорил Скобелева к смерти. Исполнение же приговора поручили бессовестному полицейскому чиновнику, готовому за деньги и продвижение по службе «замочить» кого угодно …

Горячий поклонник Скобелева В.И. Немирович-Данченко до последних дней жизни был убеждён, что это преступление совершено наёмным убийцей, связанным со «Священной дружиной». В опубликованных в 1921 году в Ревеле мемуарах под жутковатым названием «На кладбищах» Владимир Иванович пишет, что от некоего осведомлённого господина ему довелось узнать тайну смерти своего кумира: убийство Скобелева было совершено по приговору, подписанному без ведома царя одним из великих князей (вероятно, Владимиром Александровичем), а также графом Шуваловым. Мотив? Всё тот же: они считали этого «равного Суворову» генерала опасным для российского самодержавия.

При всём кажущемся неправдоподобии таких легенд надо иметь в виду, что Скобелев не раз подавал правительству повод подозревать себя в неблагонамеренности. Например, в 1882 году, находясь в Париже, он через адъютантов упорно искал личной встречи с известным идеологом народничества П.Л. Лавровым, который, как и Скобелев, закончил в своё время Николаевскую академию Генерального штаба. Лавров от свидания со Скобелевым наотрез отказался, находя, что им просто не о чем говорить.

Очевидно, генерал не разделял этого мнения. О чём же собирался говорить – неизвестно. Однако известно такое высказывание Михаила Дмитриевича: «Всякая гадина может когда-нибудь пригодиться. Гадину держи в решпекте, не давай ей много артачиться, а придёт момент – пусти её в дело и воспользуйся ею в полной мере... Потом, коли она не упорядочилась, выбрось её за борт!.. И пускай себе захлёбывается в собственной мерзости... Лишь бы дело сделала!»

О каком деле раздумывал Скобелев?

По возвращении домой Михаил Дмитриевич приступил в Минске к своим командирским обязанностям, как если бы ничего не произошло. Вдруг он заявил посетившему его князю Д.Д. Оболенскому, что собирается ехать в Болгарию, где вскоре начнётся настоящая война, для чего «надо взять с собой много денег». «Я все процентные бумаги свои реализую, всё продам, – делился он своими планами. – У меня на всякий случай будет миллион денег с собою. Это очень важно – не быть связанным деньгами, а иметь их свободными...»

План свой он реализовал. Собрал миллион, поручил его своему проверенному адъютанту, который почему-то в скором времени, к изумлению и расстройству генерала, потерял рассудок. Миллион пропал.

Разговоры о Болгарии немногие друзья, с которыми он говорил на эту тему, не воспринимали всерьёз. Считали «неубедительной маскировкой «дельфийского оракула», полагая, что деньги нужны были ему не для войны, а для какой-то политической комбинации». Версия об убийстве генерала грабителями, банально присвоившими его миллион, почему-то даже не рассматривалась.

Почему? Сегодня об этом можно только гадать… В народе же утверждали, будто Скобелев не умер, а стал странником и скитается по деревням, общается с солдатиками.

Кстати

В письме Аксакову 23 марта 1882 года Скобелев писал: «Я получил несколько вызовов, на которые не отвечал. Очевидно, недругам русского народного возрождения очень желательно этим путём от меня избавиться. Оно и дёшево, и сердито. Меня вы настолько знаете, что, конечно, уверены в моём спокойном отношении ко всякой случайности. Важно только, если неизбежное случится, извлечь из факта наибольшую пользу для нашего святого народного дела...» Из этого письма могла возникнуть ещё одна версия. Не возникла. Наибольшая польза не была извлечена.

Александр Пронин

Похожие статьи:

Теги: , , , ,