Она, действительно, была красавицей… Стройная, гибкая (училась у знаменитого балетмейстера Дидло), со смугло-матовой кожей, прекрасными карими глазами и точёными чертами лица. Странно, но сохранилось только два изображения Авдотьи Яковлевны: акварельный портрет неизвестного художника, и набросок К. Брожа, вероятно, достаточно точный, но уже поздний, где она и не так молода, с задумчивым и грустным выражением лица. Ещё печальнее его последний портрет. Неужто жизнь не удалась? А ведь они выплыли из реки Времён и преодолели Лету… Только порознь.

Авдотья Яковлевна родилась в Петербурге, в 1820 году, в семье известного актёра, премьера Александринского театра Якова Брянского. Несмотря на богемную среду, детей в семье держали строго. Отец, человек горячий, вспыльчивый, безмерно преданный своему искусству (он первый добился постановки на сцене комедии «Горе от ума», выкупив права на неё у душеприказчиков Грибоедова), воспитанием детей не занимался, предоставив это своей жене, тоже актрисе, женщине деспотичной и вздорной.

«В детстве меня никогда не ласкали», – позже вспоминала Авдотья Яковлевна. Образование она получила скудное, чуть-чуть говорила по-французски, писала по-русски с чудовищными ошибками. Но у неё были природный ум, любознательность, интерес к чтению. И огромное желание вырваться из-под семейного гнёта.

«Иногда я думаю, что я не виновата в том, что я сделалась. Что за детство варварское, что за унизительная юность, что за тревожная и одинокая молодость», – писала Авдотья Яковлевна своему родственнику И.А. Панаеву. В этих словах и стремление к самооправданию, и отголоски модных теорий социального детерминизма, то есть того, что, проще говоря, обозначали понятием «среда заела».

Поэтому когда в жизни прекрасной Авдотьи появился Иван Панаев, молодой литератор, богатый, образованный и собой недурён, она с радостью приняла его предложение руки и сердца и весной 1839 года стала его женой. К большому, кстати сказать, неудовольствию родни Ивана Ивановича, не одобрявшей столь скоропалительный брак родовитого дворянина и дочери актёра.

Все знавшие Панаева писали о нём как о даровитом критике и литераторе, «добром малом», но беспечном, легкомысленном человеке, сохранившем и в браке все замашки холостяцкой жизни. Свою молодую жену он и не думал защищать от «самого нахального, обидного волокитства со стороны приятелей дома», – как вспоминал известный историк Тимофей Грановский.

И вот из околотеатральной среды, полной интриг, скрытой борьбы, юная Авдотья оказалась в стане, нет-нет, «не погибающих за великое дело любви», а в окружении, как бы мы сейчас сказали, «интеллектуальной элиты» того времени. Здесь тоже кипели страсти, тоже шла литературная борьба и борьба самолюбий, но уровень был гораздо выше. Известный литературовед Корней Чуковский, ставший первооткрывателем и исследователем «Воспоминаний» Авдотьи Панаевой, шутя заметил, что если в гостиной на званом вечере у четы Панаевых вдруг обвалился бы потолок, то мы бы потеряли весь цвет русской литературы. Среди их гостей можно было встретить Толстого, Тургенева, Достоевского, Дружинина, Григоровича, Фета и, конечно, Некрасова, который уже был близким другом Панаева и его соратником в издательском деле.

Вначале молодая женщина больше помалкивала, набираясь опыта и светского лоска, но вскоре она вошла в роль хозяйки модного литературного салона и, действительно, стала «знаменита в Петербурге», засвидетельствовал Достоевский, с первой же встречи у Панаева влюбившийся в его жену: «Она умна и хорошенькая, вдобавок любезна и пряма донельзя», – сообщил он своему брату. Впрочем, ею восхищались самые разные люди. «Одна из самых красивых женщин Петербурга», – вспоминал В. Соллогуб, а уж он-то был знаток, не то что аскет Чернышевский, скромно заметивший: «Красавица, каких не очень много». Она очаровала и знаменитого француза Александра Дюма. С хором её обожателей, твердивших, что она «мила, добра, умна, добродетельна», в разрез шёл только Тургенев: «Это грубое, неумное, злое, капризное, лишённое всякой женственности, но не без дюжего кокетства существо», – врезал он. Может быть, потому что был отвергнут? Она уверяла, что так и случилось…

Авдотья Яковлевна была строга. «Как долго ты была сурова…» – сожалел в стихотворном признании Некрасов. Что ж, он добивался её несколько лет, едва не дойдя до самоубийства, терзаясь то отчаянием, то надеждой.

Наталья Ярцева
Продолжение в №3/2017 журнала «Тайны и преступления», стр. 69 — 75

 

Теги: