Купец-художник Астлаухов

Уже то было любопытно, что Илья Семёнович соединял в себе личности типичного именитого купца с личностью подлинного художника-живописца. Когда-то, в восьмидесятых годах, в свои молодые годы, он явился в глазах московских любителей благодаря двум-трём пейзажам чуть ли не соперником Левитана и Серова, а его «Сиверко» до сих пор занимает вполне заслуженное положение среди самых характерных и поэтичных пейзажей русской школы. Однако, происходя (если я не ошибаюсь) из торговой среды, женившись на богатейшей невесте– Надежде Петровне Боткиной, дочери одного из самых знатных купеческих магнатов Москвы, занимая в деле тестя (чаеторговле) ответственный пост одного из директоров, Остроухов постепенно забросил художественное творчество и, что называется, «почил на лаврах», не пренебрегая, впрочем, при любой оказии напоминать собеседникам о том, что и он мог бы занимать первенствующее положение среди художников.

Л.Бакст. Портрет Александра Бенуа

И вот это творческое оскудение Остроухова, в связи с развившимися в нём торговыми и коллекционерскими инстинктами, создало из него сначала довольно бестолкового и любительски прихотливого, но и страстного собирателя, а затем он постепенно превратился в нечто столь значительное и почтенное, что даже большевики постеснялись его обездолить. Правда, по общему правилу всё имущество такого видного «капиталиста» должно было быть национализировано, но в отношении Остроухова эта мера была применена только для вида. Илья Семёнович был назначен «хранителем» своих сокровищ и дожил свой век в том же характерно буржуазном особняке в Трубниковском переулке, в тех же комнатах, битком набитых солидной мебелью и со стенами, сплошь завешанными картинами. Довольно обширный сад также продолжал оставаться при доме. Весь этот ансамбль был с 1918 года превращён в государственный музей и был открыт для обозрения публики, но Илья Семёнович был даже тому рад, потому что теперь он мог хвастаться собранными богатствами перед весьма расширенной массой любопытных; сам же он жил с женой в этом «музее» попрежнему, ни в чём не нуждаясь, чудакомсибаритом, всё так же попивая красное вино, к которому он питал особое пристрастие, и беспрерывно принимая многочисленных друзей. Мало того, Остроухов продолжал собирать, и как раз в годы под большевиками ему удалось пополнить своё (якобы реквизированное) собрание икон особенно замечательными произведениями.

И.Остроухов. Сиверко. 1890 г.

Поворот в его собирательстве, носившем до того помянутый любительски-прихотливый характер, произошёл едва ли не случайно. Отраслью, которая стала с тех пор его коллекционной специальностью (и которая доставила ему славу и за пределами России), была древняя иконопись. Однако уже тогда, когда многие москвичи его же круга (среди них члены семьи Рябушинских) принялись яростно собирать образа древних писем, Илья Семёнович продолжал относиться к ним равнодушно и откровенно сознавался, что икона ему ничего не говорит. И вот перемена произошла как-то мгновенно, его «осенила какая-то благодать»! Как мне передавали, началось это с того, что друзья подарили ему на рождение прекрасную икону XV века «его» святого – Ильи-пророка, и тут, не то благодаря тому сильному впечатлению он и прозрел, не то он своим нюхом торгового человека почуял какие-то чрезвычайные возможности, ведь затрачивая не очень высокие суммы, он мог обзавестись величайшими редкостями, которые могли ему принести не только коллекционерский гонорар, но и создать себе нечто вроде патриотического ореола! Благодаря ряду необычайно удачных приобретений, делавшихся обыкновенно через посредство его приятеля, хранителя Третьяковской галереи Черногубова (человека тончайшего вкуса, понаторевшего в коллекционерских комбинациях и лукавствах), он добился того, что имя его стало синонимом самого передового, самого просвещённого собирателя, к тому же оказывавшего бесценные услуги русской культуре… Ведь открытие всей этой новой области красоты произвело всемирную (благодаря заграничным выставкам) сенсацию. Ещё недавно считалось, что вся русская живопись до Петра – нечто аморфное, рабски подражательное; теперь же историки искусства и на Западе считаются с русской иконой, а иные склонны даже приравнять русских художников (не богомазов, а художников),и среди них на первых местах Андрея Рублёва и Дионисия, с итальянскими тречентистами и кватрочентистами.

Лично я относился к Остроухову если и не с настоящим дружеским чувством, то всё же с большим и «симпатическим» интересом. Этот тяжёлый, плешивый, подслеповатый, шепелявый верзила, этот московский самодур пленял меня всей своей вящей характерностью. Кроме того, как-никак в нём и после отказа от собственного живописного творчества продолжала жить художественная жилка, которая придавала общению с ним немалую приятность. По натуре он был сущий варвар, но он много сделал для того, чтобы просветиться и чтобы это своё варварство скрыть под лоском европеизма. Он прочёл неимоверное количество книг на разных, уже в зрелом возрасте усвоенных языках, он искренне обожал музыку, не пропускал ни одного значительного концерта и сам недурно играл на рояле, по существу же всё это не мешало тому, чтобы он производил впечатление человека грубого, а всё им духовно приобретённое не складывалось в нечто гармоничное.

И.Остроухов. Мальчики-итальянцы. 1888

Меня не притягивала в Илье Семёновиче эта его «видимость культуры», а мне было интересно подойти вплотную к типу, который, наверное, вдохновил бы Островского и послужил бы центром ещё одной комедии из купеческого быта. Выносить его общество ежедневно или много дней подряд было трудно (это случилось, когда я у него в 1902 и 1903 гг. гостил на даче под Москвой), и я только дивился кротости и терпению его жены, которая невозмутимо переносила его грубости, нередко доходившие до настоящих ругательств и до дикого крика из-за сущих пустяков. Бывая часто и подолгу в доме Остроухова, можно было зачастую услышать в отношении Надежды Петровны такие эпитеты, как «дула» (Остроухов не выговаривал букву «р») и «идиотка», или же он прикрикивал на неё при всех, гнал из комнаты и требовал, чтоб она молчала. Надо, впрочем, прибавить, что во всё это безобразничание входило немало «театра для себя», разыгрывания какой-то комедии, казавшейся самому Илье Семёновичу чем-то в высшей степени эффектным и колоритным, вот-де я каков – купец-художник Астлаухов!

Всё для большей колоритности он щеголял всевозможными чудаческими повадками, из которых одна особенно забавляла и меня, и Серова. Ежевечерне, без исключения, ровно в одиннадцать с половиной часов слуга приносил ему к чайному столу на шипящей сковородке два биточка, именно только два и только для него одного. Но эти битки, жаренные в сметане, должны были отвечать раз установленным кулинарным требованиям. Они должны были быть пухлые и белёсые, сочность же их проверялась вонзанием в них вилки. Если при этой операции из биточка не брызгала струя, то Илья Семёнович начинал буйствовать, рычать, топать ногами, а слуга, забрав сковородку, опрометью летел обратно в кухню. И в таких случаях не полагалось, чтобы повар взамен неудавшихся изготовлял новые. Нам даже казалось, что эти буйные припадки Семёныча означали то, что ритуал ежевечерних битков ему давно надоел, но отказаться ему от него всё же представлялось зазорным. Вместе с биточками в столовую вносилась бутылка красного вина («класное болдо» – в произношении Остроухова), которую он всю и выпивал. И тут не обходилось без фокусов: то покажется, что вино отдаёт пробкой, то оно было недостаточно или слишком согрето. Замечательно, что ни биточками, ни «класным» вином Илья Семёнович никого не потчевал и даже, когда я протянул как-то к забракованному блюду руку, он безапелляционно отослал его в изъявление своего неудовольствия.

Вообще же вечернее угощение у этих очень богатых людей было до странности скудное: всего несколько сухарей и бубликов. Вероятно, тут сказывалась не простая скаредность Ильи Семёновича, но и скупость дочери знаменитого своей скаредностью Петра Петровича Боткина, с особой наглядностью выражавшаяся, между прочим, и в том, что не успеет гость себе положить сахару в стакан чая (первоклассного, боткинского), как уж сахарный ящичек закрывается самой хозяйкой на ключик и отставляется на буфет. Эта черта и подобные ей не мешали Надежде Петровне быть радушной и любезной, но и крайне молчаливой дамой. Своей же внешностью она невольно вызывала сравнение с… бегемотом, а то и с жабой, вообще с чем-то чудовищно уродливым, что исключало всякое предположение, что Илья Семёнович мог жениться на ней по любви. Я даже убеждён, что неуклюжая, серая с лица Надежда Петровна так и не познала супружеских радостей, что, впрочем, не мешало ей всячески выражать своё высокопочитание мужу и во всём, согласно домострою, проявлять беспрекословную покорность и преданность.

Кстати

Невозмутимость духа Надежды Петровны была вообще легендарной. Сказалось это, между прочим, и в том, что в дни октябрьского переворота, когда происходила осада Кремля, она нисколько не изменила своих привычек и, между прочим, с совершенной методичностью совершала для моциона свою ежедневную прогулку с собачкой по собственному саду, между тем как вокруг свистели и щёлкали по стенам соседних домов случайно залетавшие откуда-то пули. Как ни в чём не бывало она не прибавляла скорости, продолжая шествовать своей тяжёлой, медленной походкой, о чём с гордостью рассказывал сам Илья Семёнович.

Похожие статьи:

Теги: , ,