В 1921 году Михаил Афанасьевич Булгаков переехал в Москву. Он активно сотрудничал как фельетонист со столичными газетами, печатался в эмигрантских изданиях – ещё не Мастер, но уже известный автор. Однако гонорары невысоки, приходится подрабатывать трудом вовсе не интеллектуальным. Впрочем, не ему одному. А в литературных кругах он уже свой. Свой?

«Духи и туманы»

В 1924 году на вечере, устроенном Алексеем Толстым по случаю возвращения в Москву в особняке Бюро обслуживания иностранцев в Денежном переулке, Михаил Афанасьевич познакомился с Любовью Евгеньевной Белозерской.

Любовь Евгеньевна родилась в Польше, в поместье под Ломжей. Её отец Евгений Михайлович был дипломатом. Мать Софья Васильевна окончила Московский институт благородных девиц. Гимназические годы Любы прошли в столице империи, в Петербурге. Она закончила с медалью Демидовскую гимназию, занималась балетом в частной школе братьев Чекрыгиных. В 1918 году вместе с мужем, журналистом И.М. Василевским, известным под псевдонимом Не-Буква, уехала в эмиграцию. Жила в Париже, Берлине. И бедствовала.

Не-Буква первым вернулся в Россию, нашёл себе другую женщину. И тут появилась Люба. Известный ещё с дореволюционных лет писатель Слёзкин так вспоминал о ней: «Умная, очень практичная, прагматичная женщина, много испытавшая на своём веку, очаровательная. Чем-то напоминала блоковскую «Незнакомку» – загадочная. Василевская приглядывалась ко всем мужчинам, которые могли бы помочь строить её будущее. С мужем она была не в ладах, это не скрывалось. Наклёвывался у неё роман с Потехиным Юрием Михайловичем – не вышло». О себе Слёзкин упоминает скромно: «И со мной было сказано несколько тёплых слов». И тут же замечает: «Булгаков подвернулся ей очень кстати».

Именно Слёзкин представил Любе Михаила Булгакова. «Передо мной стоял человек лет 30–32, – описывала Любовь Евгеньевна эту сцену в мемуарах, – волосы светлые, гладко причёсаны на косой пробор. Глаза голубые, черты лица неправильные, ноздри глубоко вырезаны. Когда говорит, морщит лоб. Но лицо, в общем, привлекательное, лицо больших возможностей. Это значит – способное выражать самые разнообразные чувства. Я долго мучилась, прежде чем сообразила, на кого же всё-таки походил Михаил Булгаков. И вдруг меня осенило – на Шаляпина!»

Ей сразу бросилось в глаза, что Булгаков одет более чем скромно. «В глухой чёрной толстовке без пояса, «распашонкой». Я не привыкла к такому мужскому силуэту, – замечала она. – Он показался мне слегка комичным, так же как и лакированные ботинки с ярко-жёлтым верхом». Эти ботинки Люба сразу же вслух окрестила «цыплячьими» и посмеялась. Булгаков же ответил не без горечи: «Если бы нарядная и надушенная дама знала, с каким трудом мне достались эти ботинки, она бы не смеялась…»

А. Курушин. Здесь, в Чистом переулке,
в 1925–1926 гг. жили Михаил Булгаков и Любовь Белозерская

Видимо, желая произвести на Любу впечатление, Булгаков сыграл на рояле вальс из «Фауста», с вдохновением, как она отметила. Ей было приятно, что «духи и туманы», окутывавшие её образ, произвели на Булгакова погибельное действие – это трудно было не заметить. «К тому же он был на редкость начитан, – отметила она. – Его изобличало каждое его слово». Напряжение, возникшее между Любой и её новым знакомым, не укрылось от глаз внимательного Слёзкина. Он поспешил подлить дёгтя в бочку мёда Любиных планов и впечатлений. «Между прочим, он женат», – шепнул Любе ехидный Слёзкин, пока Булгаков играл. Но Любу это сообщение нисколько не смутило. «Я тоже недавно была замужем», – ответила она, не моргнув глазом. И послала сидевшему за роялем Булгакову очаровательную улыбку.

Булгаков и Люба тайно встречались на Патриарших, там же после двух месяцев знакомства приняли решение пожениться. Булгаков ушёл от первой жены. Вместе с Любой они поселились в небольшом флигеле на первом этаже в бывшем Обуховом (с 1922 г. Чистом) переулке. Он сразу погрузился в литературу. Честолюбивая Люба самоотверженно помогала ему в творчестве. Она рассказывала о своих тяготах в эмиграции, её воспоминания о жизни в Константинополе помогли Булгакову написать «Бег». Он закончил роман «Белая гвардия». Видя излишнюю робость и деликатность мужа, Любовь Евгеньевна старательно обзванивала редакции, добиваясь публикаций, отвозила рукописи, вела переговоры с редакторами. Как переводчик она подбирала материал о Мольере – Булгаков использовал его для создания пьесы «Кабала святош». По её совету он переделал роман «Белая гвардия» в пьесу, назвав её «Дни Турбиных».

Театральная Москва приняла Булгакова, и вот уж он вовлечён в круг богемной жизни.

Михаил Булгаков и Любовь Белозерская

«Небу станет жарко!»

«В 1926 году Мейерхольд поставил «Ревизора», – вспоминала Любовь Евгеньевна. – Мы с М.А. были на генеральной репетиции и, когда ехали домой на извозчике, так спорили, что наш возница время от времени испуганно оглядывался. Спектакль мне понравился, было интересно. Я говорила, что режиссёр имеет право показывать эпоху не только в мебели, тем более если он талантливо это делает, а М.А. считал, что такое самовольное вторжение в произведение искажает замысел автора и свидетельствует о неуважении к нему. По-моему, мы, споря, кричали на всю Москву».

Литературный успех не заставил себя ждать. В 1925 году журнал «Россия» начал публикацию романа «Белая гвардия». Во МХАТе в октябре 1926 года поставлены «Дни Турбиных», в Вахтанговском театре – «Зойкина квартира», режиссёр А.Я. Таиров в Камерном театре ставит его «Багровый остров». В 1928-м идут сразу все три пьесы. У Булгакова появляются деньги, относительная независимость. Писатель с женой переезжают в трёхкомнатную квартиру на Большой Пироговской. Михаил Афанасьевич делает первый набросок романа «Мастер и Маргарита», романа, от которого, по его собственному выражению, «небу станет жарко»!

Идея романа о сатане носилась в воздухе. «Когда мы познакомились с Н.Н. Ляминым и его женой, художницей Н.А. Ушаковой, – вспоминала Белозерская, – она подарила М.А. книжку, к которой сделала обложку, фронтисписную иллюстрацию «Чёрную карету» – и концовку. Это «Венедиктов, или Достопамятные события жизни моей. Романтическая повесть, написанная ботаником X, иллюстрированная фитопатологом Y. Москва, V год Республики». Автор – некий профессор Александр Васильевич Чаянов. Ушакова, иллюстрируя книгу, была поражена, что герой, от имени которого ведётся рассказ, носит фамилию Булгаков. Не меньше был поражён этим совпадением и Михаил Афанасьевич. Всё повествование связано с пребыванием сатаны в Москве, с борьбой Булгакова за душу любимой женщины, попавшей в подчинение к дьяволу. Повесть Чаянова сложна: она изобилует необыкновенными происшествиями. Рассказчик, Булгаков, внезапно ощущает необычайный гнёт над своей душой: «...казалось, чья-то тяжёлая рука опустилась на мой мозг, раздробляя костные покровы черепа...» Так почувствовал повествователь присутствие дьявола». И вот он здесь?

Театр. «Турбины» идут с неизменным успехом, – вспоминала Любовь Евгеньевна. – Актёры играют необыкновенно слаженно и поэтому сами называют спектакль «концертом». Встал вопрос о банкете. И тут на выручку пришел актёр Художественного театра Владимир Августович Степун», предложил свою квартиру в Сивцевом Вражке, 41. Банкет на сорок персон! Любочка в своей стихии: «К счастью, в центре Москвы ещё существовал Охотный ряд — дивное предприятие! Мы взяли извозчика и объехали сразу все магазины подряд: самая разнообразная икра, балык, белорыбица, осетрина, семга, севрюга – в одном месте, бочки различных маринадов, грибов и солений – в другом, дичь и колбасы – в третьем. Вина – в четвёртом. Пироги и торты заказали в Столешниковом переулке у расторопного частника. Потом всё завезли к милым Степунам. Всю-то ночку мы веселились, пели и танцевали. Вспоминаю, как уже утром во дворе Лидун доплясывала русскую в паре с Малолетковым. Мы с М.А. были, конечно, очень благодарны семейству Степунов…» Однако у успеха, оказалось, есть и оборотная сторона.

Анатолий Васильевич Луначарский – один из организаторов
травли на Михаила Булгакова

Зависть

Произведения Булгакова резко контрастировали со всем, что писалось в это время. Его герои не имели пролетарского происхождения, не интересовались массовыми мероприятиями, их вообще не очень волновало, что происходит за окном, если это не мешало работе. Они не нуждались ни в какой «революционной перековке» и даже резко высказывались по этому поводу, как профессор Преображенский в повести «Собачье сердце».

Роман «Белая гвардия» впервые с 1917 года прославлял великодержавность, монархизм, блеск погон и кодекс офицерской чести – сияние утраченного, которое ослепляло. И злило. Очень злило тех, кто вдохновенно делал революционную карьеру.

Книгу внимательно прочли и на Лубянке, и в Кремле. Сталину роман понравился, он видел в прежних незыблемых устоях основы того государства, которое собирался строить, с некоторой поправкой, конечно: царь уже будет не белый, а красный – какая разница? А вот активистов из Пролеткульта творчество Булгакова явно раздражало. Критика с остервенением набросилась на автора. Посыпались сотни статей, каждая из которых напоминала донос.

Булгакова называли «богомазом, белогвардейцем, насмешником». Ненависть изливалась рекой. «Однажды, – вспоминает Белозерская, – у нас появился незнакомый мрачный человек в очках – Лёвушка Остроумов (так называли его потом у Ляминых) и отчитал М.А., сказав, что пьеса написана плохо, что в ней не соблюдены классические каноны. Он долго и недружелюбно бубнил, часто упоминая Аристотеля. М.А. не сказал ни слова. Потом критик ушёл, обменяв галоши.

Несколько позже критик Садко в статье «Начало конца МХАТа» («Жизнь искусства», 1927 г.) просто неистовствовал по поводу возобновления пьесы «Дни Турбиных». Он называл Булгакова «пророком и апостолом российской обывательщины», а саму пьесу «пошлейшей из пьес десятилетия». Критик пророчил гибель театру и зловеще предвещал: «Как верёвка поддерживает повесившегося, так и успех пьесы, сборы, которые она делает, не спасут Московский художественный театр от смерти». «Даже спустя годы, – заключала Любовь Евгеньевна, – поражаешься необыкновенной грубости, перечитывая рецензии тех лет». Всего, по подсчётам Белозерской, в период с 1926 по 1932 год в прессе было опубликовано 298 разгромных статей на произведения Булгакова и только три положительные.

В 1928 году творческое объединение «Пролетарский театр» обратилось с возмущённым письмом к Сталину по поводу постановки «антисоветских булгаковских пьес». Члены объединения режиссёр Е. Любимов-Ланской, драматург Глебов, критик Лацис и другие обращали внимание вождя на то, что «в трёх ведущих театрах Москвы идут реакционные пьесы, отнюдь не выдающиеся по своим художественным качествам». Авторы пасквиля интересовались, как расценивать такое положение вещей.

И.В. Сталин смотрел «Дни Трубиных» не менее
18 раз и вступился за писателя

Сталин не оставил обращение без ответа. 2 февраля 1929 года появилось его письмо, которое многих удивило. Вождь объяснял ретивым критикам, «что пьеса «Дни Турбиных» не так уж плоха. Она даёт больше пользы, чем вреда. Благодаря Булгакову мы видим, что даже такие люди, как Турбины, вынуждены покориться воле народа и сложить оружие, признав своё дело окончательно проигранным. А ставят пьесы такого рода, – предположил Сталин, – потому что других, своих, хороших не хватает... Я бы не имел ничего и против постановки «Бега», если бы Булгаков прибавил ещё один или два сна, где изобразил бы социальные пружины гражданской войны в СССР, – продолжал вождь, – чтобы зрители могли понять, что все эти по-своему «честные» Серафимы и всякие приват-доценты оказались вышибленными из России не по капризу большевиков, а потому, что сидели на шее народа, несмотря на свою «честность». Из этого не следует, что тот или иной представитель искусства не может исправиться, не может освободиться от ошибок, что его нужно преследовать и травить даже тогда, когда он готов распроститься со своими ошибками, что его надо таким образом заставить уйти за границу».

Такого не ожидали. Хотели выслужиться, а оказались «высеченными». Письмо Сталина на некоторое время подействовало – Булгакову позвонили из МХАТа и предложили оформиться режиссёром, по его инсценировке на сцене театра были поставлены «Мёртвые души» Гоголя. Это был кусок хлеба, работа. В кулуарных разговорах намекали, что Мастер – так с лёгкой руки Троцкого, увлекавшегося в юности масонством, в Москве одно время называли вождя – к Булгакову благоволит.

«Собачья свадьба»

Собратья по перу почувствовали опасность – и борьба за коммунистическую чистоту рядов, а на самом деле за место под солнцем, разгорелась с новой силой. Булгаков вначале пытался давать отпор сам. Он всегда старался держаться с достоинством, отмечала Белозерская. «Мы часто опаздывали и всегда торопились. Иногда бежали за транспортом. Но Михаил Афанасьевич неизменно приговаривал: «Главное – не терять достоинства». Перебирая в памяти прожитые с ним годы, можно сказать, что эта фраза, произносимая иногда по шутливому поводу, и была кредо всей жизни писателя Булгакова».

Николай Хмелёв в роли Алексея Турбина в пьесе М.Булгакова
«Дни Трубиных». МХАТ, 1926 г.

Яркий представитель авангарда Виктор Шкловский открыто высмеивал роман «Белая гвардия», прилюдно критиковал Булгакова. Он издевался надо всем, что было дорого автору, – над последними днями захваченного Города, над идеалами белых офицеров, идущих на смерть. «Я никогда не забуду, как дрогнуло и побледнело лицо Михаила Афанасьевича, – вспоминала позднее Белозерская. – Выпад Шкловского был тем более непонятен, что за несколько дней до этого он обратился к Михаилу Афанасьевичу за врачебной консультацией. Конечно, полного иммунитета от оплеух и уколов выработать было нельзя, но покрыться толстой кожей, продубиться было просто необходимо, как показала жизнь».

Иногда доходило до смешного. По воспоминаниям Белозерской, «однажды за трапезой кто-то обратился к Булгакову с просьбой объяснить, что такое женщина бальзаковского возраста. Он начал объяснять по роману, имея в виду, что тридцатилетняя женщина увлекается молодым мужчиной. Для наглядности он привёл пример: «Ну вот как, скажем, Книппер-Чехова увлеклась бы комсомольцем». Это произвело неожиданный эффект. «Одна особа, побледнев, воскликнула: «Товарищи, вы слышите, он издевается над комсомолом! Ему хочется унизить комсомольцев! Мы не потерпим надругательства!»

У Шкловского и прочих недоброжелателей нашлись влиятельные союзники во власти. В первую очередь с левого фланга их поддержал Луначарский. Находясь на сугубо материалистических позициях, земляк Булгакова и дворянин Луначарский, тем не менее, воспринял творчество Булгакова в штыки. Эстетику творчества он считал одной из «важнейших отраслей биологии как науки о жизни вообще». Потребность в эстетической оценке, в создании художественного образа как продукта сознания нарком считал следствием переизбытка энергии в организме человека. «Только объективность, – вещал Луначарский в мае 1927 года на заседании Агитпропа ЦК ВКП(б), – даёт возможность строго оценивать явления, любая субъективная заинтересованность, любое личное отношение вызывают массу движений и чувств, затемняющих чистоту восприятия». Идеолог метода социалистического реализма и «духовный отец» поколения люмпенов в литературе, литераторов и литературоведов, которых Булгаков окрестил метким словечком «Массолит», не стеснялся в критике: «Я неоднократно предупреждал Художественный театр и направлял туда письмо, где указал, что считаю пьесу «Дни Турбиных» пошлой, и советовал её не ставить. Должен заметить, что классовое давление оказывается на нас также и через писателей. И у нас нет более контрреволюционного писателя, чем Булгаков. При этом он делает свои пьесы чрезвычайно ловко». А вскоре в статье в «Известиях» Луначарский, не стесняясь, сравнил действие, разворачивающееся на сцене в пьесе «Дни Турбиных», с атмосферой собачьей свадьбы.

Луначарского поддержал и Маяковский, которому Луначарский покровительствовал, – он также не замедлил высказаться. «Мы позволили под руку буржуазии Булгакову пискнуть, – заявил он. – Но дальше не дадим. Запретить? Что вы добьётесь запрещением? Что эта литература будет разноситься по углам и читаться с таким же удовольствием, как двести раз я читал в переписанном виде стихи Есенина?» Пьесу «Дни Турбиных» Маяковский назвал написанной на потребу нэпманам, а в «Клопе» не без удовольствия предсказывал писательскую смерть Булгакова.

«Бутон Булгаков. Звонить 2 раза»

Булгаков мгновенно оказался один. Он остро переживал своё одиночество. Почти все банкетные друзья отступились. Его собеседники – книги, мысли. «Книги – его слабость, – пишет Белозерская. – На одной из полок – предупреждение: «Просьба книг не брать». Мольер, Анатоль Франс, Золя, Стендаль, Гёте, Шиллер. Несколько комплектов «Исторического вестника» разной датировки. На нижних полках – журналы, газетные вырезки, альбомы с многочисленными ругательными отзывами, Библия. На столе канделябры – подарок Ляминых. Бронзовый бюст Суворова, моя карточка и заветная материнская красная коробочка из-под духов Коти, на которой рукой М.А. написано: «Война 191…». А дальше клякса».

Пережить травлю помогали родные, воспоминания о доме, о детстве, а ещё – наши меньшие братья. В доме Булгаковых поселился пёс по кличке Бутон. Его назвали в честь слуги Мольера – щенок появился как раз во время работы над пьесой. «Он быстро завоевал наши сердца, стал общим баловнем и участником шарад, – вспоминала Любовь Евгеньевна. – Со временем он настолько освоился с нашей жизнью, что стал как бы членом семьи. Я даже повесила на входной двери под карточкой М.А. другую карточку, где было написано: «Бутон Булгаков. Звонить два раза». Это ввело в заблуждение пришедшего к нам фининспектора, который спросил М.А.: «Вы с братцем живёте?» После чего визитная карточка Бутона была снята».

В доме также жила кошка Мука. «Кошку Муку, – пишет Белозерская, – Михаил Афанасьевич на руки никогда не брал, но на свой письменный стол допускал, подкладывая под неё бумажку. Ещё был котёнок Флюшка. Они с Бутоном затевали бурные игры и возились, пока не впадали в изнеможение. Эти игры мы называли «сатурналиями».

Несмотря на тяжёлое материальное положение и нездоровье, Булгаков оставался отзывчивым и внимательным к немногим оставшимся друзьям. «Вспоминая сейчас прошедшие годы нашей пёстрой жизни, – пишет Белозерская, – хочется полнее сказать о некоторых чертах характера Михаила Афанасьевича. Он был как-то застенчиво добр: не любил афишировать, когда делал что-то хорошее».

Звонок Сталина

Недруги Михаила Афанасьевича добились, что все его пьесы сняли с репертуара, а 7 мая 1926 года ГПУ нагрянуло к писателю с обыском. Чекисты обшарили квартиру, изъяли рукопись «Собачьего сердца» и дневники, всё перевернули вверх дном.

Вскоре Булгакова и вовсе перестали издавать. Находясь в полной изоляции, Михаил Афанасьевич написал письмо Сталину. Немедленно по Москве поползли слухи – Булгаков просится за границу. Незадолго до этого в Италию уехал писатель Замятин с женой. Отъезд Булгакова также очень бы устроил деятелей «Массолита». «То, что выдают за булгаковское письмо, – пишет Белозерская, – эссе на шести страницах, не имеетникакого отношения к действительности. Во-первых, письмо было коротким. Во-вторых, за границу он не просился. В нём не было никаких выспренних выражений или философских обобщений. Смысл булгаковского письма был очень прост: «Дайте писателю возможность писать. Объявив ему гражданскую смерть, вы толкаете его на крайнюю меру». Письмо, ходящее сейчас по рукам, это развязная компиляция истины и вымысла, наглядный пример недопустимого смешения исторической правды. Можно ли допустить, чтобы умный человек, долго обдумывавший свой шаг, обращаясь к «грозному духу», писал следующее: «Обо мне писали как о «литературном уборщике», подбиравшем объедки после того, как наблевала дюжина гостей». Нужно быть ненормальным, чтобы цитировать подобное в обращении к правительству. А М.А. был вполне нормален, умён и хорошо воспитан».

Подействовало ли самоубийство Маяковского, случившееся 14 апреля 1930 года, но функционеры от литературы позволили, чтобы письмо Булгакова дошло до адресата.

Сталин лично позвонил автору. «Раздался телефонный звонок, – вспоминает Белозерская, – звонил из Центрального комитета партии секретарь Сталина Товстуха. Я подошла к телефону и позвала М.А, а сама занялась домашними делами. М.А. снял трубку и вскоре громко и нервно крикнул: «Любаша!» Я опрометью бросилась к телефону (у нас были отводные наушники). На проводе был Сталин. Он говорил глуховатым голосом с явным грузинским акцентом и себя называл в третьем лице. «Сталин получил, Сталин прочёл…»

Разговор с вождём буквально очаровал Булгакова. «В самое время отчаяния мне позвонил генеральный секретарь, – рассказывал Булгаков позднее в письме В. Вересаеву. – Он вёл разговор сильно, ясно, государственно, в сердце моём зажглась надежда». «Может быть, вам уехать за границу?» – спросил Сталин автора «Белой гвардии». Булгаков думал всего мгновение. Он принял решение спонтанно, некоторые полагали – роковое, остаться на родине. «Может ли русский писатель жить вне родины? Мне кажется, что не может», – рассуждал он. «Надо бы нам встретиться, поговорить», – совсем уж обнадёжил в заключение Сталин. Прямым результатом беседы по телефону со Сталиным было назначение Булгакова в Театр рабочей молодежи, в ТРАМ. Конечно, не МХАТ, но капризничать не приходилось.

Однако личная встреча, которую ждал Булгаков, так и не состоялась. Звонков тоже больше не было. Вместо этого в квартире писателя на Пироговской просто сняли телефон. Булгаков ждал. В 1931 году он писал Вересаеву: «Год я ломал голову, что случилось. Ведь не галлюцинировал же я, когда слышал его слова. Он так и сказал: «Нам надо встретиться».

Файнзильберг, Катаев, Булгаков и Олеша на похоронах Маяковского.
17 апреля 1930 г. Фото И. Ильфа

Живу как сволочь

Звонок вождя, его явный интерес – противники Булгакова понимали, что они теряют своё влияние. И тогда они решили использовать старый как мир приём – докладывать вождю о постоянно ухудшающемся здоровье Михаила Афанасьевича. Припомнили прошлое «увлечение» морфием, намекали, что не бросил, продолжает. Начальник Главискусства А. Свидерский так отчитывался 30 июля 1929 года: «Имел продолжительную беседу с Булгаковым. Он производит впечатление человека затравленного и обречённого. Я не уверен, что он нервно здоров».

Письма самого Булгакова, которые не были секретом для Лубянки, только подтверждали подобные предположения. Михаил Афанасьевич сам признавался, что «серьёзно психически болен». В конце 1930-го он снова обращается к Сталину. «Многоуважаемый Иосиф Виссарионович, – пишет он. – Я хвораю тяжёлой формой неврастении с припадками страха и тоски в одиночестве. В настоящее время я прикончен». Вересаеву в июле 1931 года признаётся, что склоняется к самоубийству. «Если бы вы не пришли и не отвлекли меня, не подняли мой дух, я был готов поставить точку, выстрелив в себя», – признаётся он с горечью. Горькому 3 сентября 1929 года: «Всё запрещено, я разорён, затравлен, в полном одиночестве». Вместе с ТРАМом летом 1930 года он отправляется в Крым. По возвращении пишет Станиславскому в августе: «Был в Крыму. Не помогло. Живу как сволочь. Больной и всеми брошенный».

И снова за помощью обращается к семье. В семье Булгакова было три брата и четыре сестры. «Вся эта дружная команда росла, училась, выдумывала, ссорилась, мирилась, смеялась, – писала Белозерская. – Взрослела команда, менялось и озорство, расширялась тематика. В юношеском возрасте они добрались и до подражания поэту Никитину: «Помоляся богу, улеглася мать. / Дети понемногу сели в винт играть». Юмор, остроумие, умение поддержать, стойкость. Всё это – закваска крепкой семьи. Закваска эта в период особенно острой травли оказала писателю Булгакову немалую поддержку».

Михаил Афанасьевич пишет брату Николаю в Париж. В письме снова возвращается к разговору со Сталиным: «Они предложили мне сделать изменения в «Беге», – признаётся он. – Изменения эти вполне совпадают с моими черновиками и нисколько не расходятся с моей писательской совестью, я их сделал». Он всё ещё ждёт, надеется. Но напрасно. Пьесу всё равно не поставили. Вождь о Булгакове не вспомнил.

Кризис углублялся. Коснулся он, увы, и отношений Булгакова с Любовью Евгеньевной. Супруга Булгакова тоже страдала от сложившейся ситуации. Ей хотелось весёлой жизни, а тяжёлая депрессия Михаила Афанасьевича, его недомогание тяготили. Любовь Евгеньевна предпочитала делать вид, что не замечает его состояние. Люба не любит, когда её огорчают. Любе хочется, чтобы дом был полон гостей, у рабочего стола Булгакова всё время толкаются какие-то люди, бесконечно звонит телефон. Люба увлекается верховой ездой, автомобилями. Она хочет быть в центре внимания. «Ты не Достоевский – подождёшь», – ещё в начале совместной жизни Люба дала понять, что для неё супруг – всего лишь талантливый литератор, не гений. Начавшись под таким лозунгом, их совместная жизнь и дальше шла в том же ключе. Теперь с Булгаковым Любе было скучно. Она любила успех, ей нравилось лепить из Булгакова писателя, добиваться цели, а вытаскивать его из депрессии – она не желала тратить на это силы. Он отчаянно нуждался в любви, он хотел, чтобы его понимали. Он хотел заботы, душевного тепла, а чувствовал себя одиноким как никогда. «Вот понемногу я и дошла до последних воспоминаний и до последних дней нашей совместной жизни, – написала Белозерская в мемуарах. – Не буду рассказывать о тяжёлом для нас обоих времени расставания. В знак этого события ставлю чёрный крест, как написано в заключительных строках пьесы Булгакова «Мольер».

В ноябре 1932 года Булгаков и Любовь Евгеньевна приняли решение расстаться. В жизни писателя начиналась новая глава.

«Несколько строк в «Мастере» пронзили меня навсегда в самое сердце, – записала Любовь Евгеньевна уже после смерти Булгакова. – Они напомнили мне время, которое мы прожили вместе. «Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами! Кто блуждал в этих туманах, кто много страдал перед смертью, кто летел над этой землёй, неся на себе непосильный груз, тот это знает. Это знает уставший. И он без сожаления покидает туманы земли, её болотца и реки, он отдаётся с лёгким сердцем в руки смерти, зная, что только она одна успокоит его». Строки эти – скорбный вздох – всегда со мной. Они и сейчас трогают меня до слёз».

Кстати

От редакции. Наша интеллигенция почему-то считает, что в трагической судьбе писателя, художника, артиста всегда виновата власть. Вот и Булгакову «Сталин не позвонил». А мог бы. Сталин – Воланд? Интеллигенция ХХ века демонизировала его образ. Но факты доказывают, что гораздо страшнее реального Иосифа Виссарионовича был «коллективный Сталин», то есть те собратья по перу, театральному цеху, культурному фронту, которые по собственной воле со знанием дела писали доносы, травили и добивали, в том числе и Булгакова. Только не надо думать, что это сугубо советское явление. «Цель оправдывает средства», «Кто не с нами, тот против нас», «Добить гадину!» – эти слоганы были на знамёнах нашей интеллигенции ещё до Февральской революции. Впрочем, отлично знакомы они и вдохновителям Великой французской революции. Там, где на место Бога взбираются вдохновенные гордецы, Воланд отдыхает.

Виктория Дьякова

Похожие статьи:

Теги: , , ,