Сокровища отца Николая

Впервые он попал в Россию в далёком ныне 1966-м. И тогда же совершил первую в своей жизни паломническую поездку в Троице-Сергиеву лавру – колыбель русского православия. Там, в старинной, вросшей в святую землю церквушке, Николай Солдатёнков приложился к мощам основателя славной обители Сергия Радонежского, и что-то дрогнуло в душе молодого преуспевающего инженера-кибернетика, будто разжалась неведомая пружина...

В Париж он вернулся другим человеком. Чаще всего тогда его можно было встретить в русском храме, где Николай пел в церковном хоре. В 1977-м был рукоположен в дьяконы, а ещё через год получил свой приход в церкви во имя Серафима Саровского.

Есть Париж, незнаемый туристами, – Париж православный: в самом центре французской столицы, на улице Лекурб, в тихом дворике, сокрытом от любопытных глаз, стоит деревянная церквушка во имя Серафима Саровского, возведённая ещё первыми русскими эмигрантами. А сквозь церковный купол прорастает старый платан – когда строили храм, пожалели, не срубили зелёного исполина, так и растёт он, подобно вечному древу жизни…

Из всех ныне здравствующих потомков Пушкина (а их в мире более трёхсот) лишь один отец Николай избрал путь священнослужителя…

Ветвь его родословия берёт начало от старшего сына Пушкина, лихого полковника-гусара, подвиги которого и по сей день не забыты в Болгарии. И на семейном поприще отличился Александр Александрович – стал отцом тринадцати детей! Одна из дочерей – девятнадцатилетняя Мария, внучка поэта, в 1881 году вышла замуж за Николая Владимировича Быкова. Молодой офицер служил в 13-м гусарском Нарвском полку под началом Александра Александровича Пушкина, был его адъютантом. И, так же как его командир, был награждён золотым оружием за храбрость, проявленную в сражениях русскотурецкой войны.

Николай Быков приходился родным племянником и тёзкой Николаю Васильевичу Гоголю. Так причудливо переплелись родословные ветви двух русских гениев – Пушкина и Гоголя!

Некогда в своих письмах к Пушкину Николай Васильевич подписывался: «Вечно ваш Гоголь». Будто ведомо было ему о грядущем родстве с поэтом.

После венчания молодые Быковы обосновались в родовой гоголевской усадьбе Васильевка. Здесь Марии Александровне и Николаю Владимировичу суждено будет счастливо прожить многие годы, здесь появятся на свет их дети – девять братьев и сестёр: фамильное древо прирастёт раскидистой полтавской ветвью.

Стены старинного особняка будто и по сей день хранят память о светлых и радостных днях большой семьи, где царили искренность и любовь. Взрослели дети. Дочь Марии и Николая Быковых Елизавета в 1912 году вышла замуж за Владимира Савицкого.

Никому не дано знать будущего: всего лишь два года безмятежной мирной жизни и было отпущено молодой чете. Вспыхнет Первая мировая, за ней грянет революция, а следом – Гражданская война. На долю Елизаветы и Владимира Савицких выпадет крестный путь русских эмигрантов. Во Франции, куда забросила их горькая судьба, бывшему юристу Савицкому пришлось стать электромонтёром, а его супруге, правнучке поэта, – вышивальщицей. Во Францию они приехали с двумя маленькими дочками Татьяной и Анастасией.

Анастасия Владимировна, младшая дочь Савицких, в памятном 1937-м, когда и в Париже, и в Москве отмечали столетнюю годовщину со дня смерти поэта, обвенчалась с Василием Кузьмичом Солдатёнковым. К могучему дворянскому древу, с корнями, пронизавшими вековые пласты русской истории, была «привита» купеческая ветвь.

Козьма Медичи

Главные свои богатства патриарх рода, почётный гражданин и кавалер, московский 1-й гильдии купец Козьма Терентьевич Солдатёнков завещал России. На его капиталы строились в Москве школы и училища, богадельни и больницы (самая известная из них – Солдатёнковская, ныне Боткинская больница), возводились храмы.

Он щедро жертвовал деньги на покупку картин прославленных живописцев. «Моё желание, – говорил Козьма Терентьевич, – собрать галерею только русских художников!»

Произведения живописи – а среди них были такие шедевры, как эскиз к картине «Явление Христа народу» Александра Иванова, «Вирсавия» Карла Брюллова, «Оттепель» Фёдора Васильева, – коллекционировать Солдатёнков стал раньше, чем Павел Третьяков! Многие прославленные полотна, прежде украшавшие стены солдатёнковского особняка на Мясницкой, – ныне в экспозиции Третьяковской галереи и Русского музея.

Картинная галерея, равно как и огромная личная библиотека – восемь тысяч книжных томов и пятнадцать тысяч журналов, – завещаны русским меценатом Румянцевскому музею. За полвека им издано множество книг, в их числе и памятники мировой литературы, шедевры отечественной поэзии, собрания русских сказок и былин! Не зря Козьму Терентьевича современники называли «атлантом российской культуры».

А ещё в истории осталось необычное прозвище славного мецената: Козьма Медичи!

Но при своих несметных богатствах Солдатёнков избегал показной роскоши, жил весьма скромно. Почти анекдотический эпизод: на одном званом обеде купец Щукин обратился к хозяину: «Угостили бы вы нас, Козьма Терентьевич, спаржей!» На что последовал ответ: «Спаржа, батенька, кусается: пять рублей фунт!» Впрочем, умел он быть и радушным, хлебосольным хозяином. В некогда подмосковном селе Кунцево, близ фамильной церкви Знамения Божией Матери (восстановленной благодаря чертежам, что сохранились во Франции, в семейном архиве отца Николая!), на даче у Солдатёнкова гостили Иван Тургенев, Антон Чехов, Лев Толстой. Но более всех отечественных писателей Козьма Терентьевич почитал классиков: Николая Васильевича Гоголя и Александра Сергеевича Пушкина.

Наследие Цусимы

Наследник славного мецената и его тёзка Козьма Солдатёнков, лейтенант российского флота, не чуждался благих дел. В русско-японскую войну, в Цусимском сражении крейсер «Олег», на котором служил Солдатёнков, получил множество пробоин. Корабль миновала печальная участь «Варяга». Повезло и лейтенанту: изрешечённый осколками японских снарядов, он чудом остался жив. В память друзей, что нашли свой вечный покой в волнах чужого моря, и в благодарность за чудесное спасение Козьма Васильевич заказал у знаменитого ювелира Фаберже напрестольный крест золотого литья. Этот замечательный крест и стал памятным вкладом моряка в храм Христа Спасителя, возведённый в северной российской столице. Петербуржцы называли его храмом Спаса-на-Водах, а иногда просто Цусимской церковью.

В 1930-е, роковые для русского православия годы, храм морской славы и скорби был снесён, а все церковные ценности пущены с молотка. В том числе и золотой крест Козьмы Солдатёнкова.

Его приобрела на аукционе некая богатая американка. Видимо, был в том тайный Божий промысел, чтобы святая реликвия попала в её добрые руки. В Париже, где американка проездом остановилась в русском доме Треповых, она показала своё необычное приобретение главе семейства. Старый генерал первым обратил внимание на надпись, выгравированную на оборотной стороне креста: «Дар лейтенанта Козьмы Васильевича Солдатёнкова в память дорогих друзей, погибших в бою». И год освящения храма – 1911-й.

Ещё большей неожиданностью для заокеанской гостьи стало то, что и сам даритель, бывший офицер крейсера «Олег» Козьма Солдатёнков, жил поблизости, в одном из парижских пригородов. Безымянная американка (жаль, что дети и внуки старого моряка запамятовали её имя) разыскала Солдатёнкова и вернула ему храмовый золотой крест. Совершенно бескорыстно.

Отец Николай не считает себя владельцем драгоценной реликвии, что столь чудесным образом пришла в его семью. Он лишь её хранитель. Так завещал дед, Козьма Васильевич. Золотой фамильный крест выпало нести – и в прямом, и в переносном смысле – ему, внуку морского офицера. Но как только в воссозданном заново храме в Петербурге зазвонят колокола (Николай Васильевич вошёл в его попечительский совет), напрестольный солдатёнковский крест займёт в нём своё прежнее почётное место.

А пока отец Николай каждый год в конце мая, когда две эскадры, русская и японская, сошлись в смертельном бою близ острова Цусима, совершает с золотым крестом панихиду по погибшим морякам. Молитвенно поминает и героев-подводников с атомной подлодки «Курск»…

«Меня называют летающим священником, – улыбается он. – После того как получил сан протоиерея, приходится много летать, – ведь не во всех французских городах, где открыты православные приходы, есть священники. Доводилось служить и в Люксембурге, Бельгии, Голландии, Испании – везде, где есть русские люди, не забывшие веру своих предков».

Сад поэтов

«Желал бы я провести сие время в Париже», – мечтал когда-то Пушкин в одном из прошений к государю. Но французская столица, такая желанная и близкая, оставалась недостижимой…

Посмертная судьба будет более благосклонной к поэту. А в парижском мемориальном Саду поэтов на исходе двадцатого века воздвигли памятник русскому гению! Здесь, на скамейке, вдали от столичной суеты, любит посидеть его далёкий потомок – для Николая Васильевича чудесный сад один из любимых уголков Парижа. Он помнит строки, принадлежащие перу шестнадцатилетнего поэта, мечтавшего о… правнуках! А ведь его пророчество сбылось.

Не весь я предан тленью;

С моей, быть может, тенью

Полунощной порой

Сын Феба молодой,

Мой правнук просвещённый,

Беседовать придёт…

«Кипящий Париж», однако, не располагает к уединению и размышлениям – потому и принял Николай Васильевич непростое для себя решение покинуть столицу. На вопросы друзей о побудивших его причинах он с улыбкой повторяет вслед за великим предком: «Худо жить в Париже... чёрного хлеба не допросишься».

Семюр-ан-Оксуа – Москва

Из шумного Парижа лет пятнадцать тому назад отец Николай переехал в Семюр-анОксуа, сохранивший своеобразие и очарование средневековой Бургундии.

От шума вдалеке,

Живу я в городке,

Безвестностью счастливом…

Бургундский городок можно по праву назвать самым пушкинским во Франции. Разгадка проста – здесь живут десять потомков Александра Сергеевича!

Николай Васильевич давно уже сам стал главой большого семейства: у него трое детей и одиннадцать внуков. А один из них – Козьма Солдатёнков – наследовал имя и фамилию славного пращура! Детей он венчал, а всех внуков крестил. Души не чает в них…

Поистине по евангельскому слову и сбылось: «Блаженны те, которые соблюдают заповеди Его, чтобы иметь им право на древо жизни...»

Особо отличилась на семейном поприще дочь Татьяна: у неё шестеро детей! Самый младший, появившийся недавно на свет, – её сын Дмитрий, юный потомок Александра Сергеевича.

Муж Татьяны Филипп Гиено – человек в городе известный, ведь он мэр Семюран-Оксуа. Где ещё во Франции в резиденции мэра, разместившейся в средневековой ратуше, можно увидеть бюст русского гения, а на лацкане пиджака главы города – пушкинский значок?! «Все мои дети живут здесь, в Бургундии: их любят, называют русскими – они спортивные, образованные, активные, – уверяет Филипп Гиено. – Дочери-двойняшки Софи и Клотильда увлекаются верховой ездой. Шарль любит рисовать, занимается в школе искусств, он необычный мальчик, мы называем его домашним философом».

Отец Николай счастлив, что дети и внуки стали проявлять интерес к России. И как не радоваться, когда старшие внуки начали учить русский! Ещё одна большая радость: не столь давно отец Николай стал полноправным россиянином – указ о его гражданстве подписал президент России Владимир Путин.

Уютный и тёплый дом Николая Васильевича называют «Русским домом в Бургундии» – в стенах одноэтажного особняка собраны многие фамильные и исторические реликвии.

Некогда великая княгиня Елена Павловна (она боготворила Пушкина, и поэт относился к ней с любовью и уважением) подарила предку Николая Васильевича и его тёзке барону Николаю фон Розену, служившему при её дворе, памятный альбом с портретами своих знаменитых гостей, бывавших в Михайловском дворце.

Барон дорожил ещё одной реликвией – фотографией императора Александра II с его собственноручным автографом. По завещанию хранительницей раритета стала родна сестра барона Елизавета Николаевна, в замужестве Солдатёнкова, бабушка Николая Васильевича. И хотя на подлинную редчайшую фотографию русского царя претендовали сразу несколько эмигрантских монархических и военных союзов во Франции, ныне она – достояние отца Николая.

Гостей в его «Русском доме» бывает немало. Но есть кабинет (или художественная мастерская?), куда допускаются лишь избранные.

В последние годы неожиданно для себя Николай Васильевич потянулся к кисти – пишет акварели. На бумажных листах оживают волшебные миры. Что это – озарения, цветные сны? Исповедь души в красках? Есть некая всемирная отзывчивость в его акварелях: то фантастическая птица, похожая на индейский тотем; то некий старец, будто сошедший с китайской гравюры, то философская притча «Сотворение мира», вобравшая яркость и мозаичность французского витража…

Как подивился бы меценат Козьма Солдатёнков, доведись ему знать, что далёкий потомок не только преуспел в благих делах, но и сам стал творцом! А ещё Николай Васильевич пишет… стихи. Не для печати, для себя.

– Хоть и завещал Александр Сергеевич своему сыну, а моему прапрадеду, не баловаться стихотворчеством, я его запрет, каюсь, нарушил. Когда впервые побывал в Петербурге, в доме на Мойке, где умер мой предок, написал стихи. Правда, на французском.

Но ведь на французском были написаны самые ранние стихи Александра Пушкина. Да и в лицее прозвали его Французом – французским языком он владел в совершенстве.

…Помимо родных детей и внуков у отца Николая есть и чада духовные, не менее дорогие ему маленькие пациенты одной из московских больниц. Это и боль его, и радость. Всей душой отец Николай чувствует, как нужен он в Москве! Здесь ему искренне рады, и не только потому, что он привозит для больных детей дорогие лекарства из Франции. Отец Николай умеет найти такие слова утешения и надежды, которые исцеляют подобно лекарствам.

Ещё одна забота отца Николая: возвращать России её же утраченное наследие. Всякий раз, приезжая в Москву, он передаёт библиотеке-фонду «Русское зарубежье» настоящие сокровища – редкие дореволюционные издания книг и журналов, спасённые им архивы одиноких стариков-эмигрантов. Николай Васильевич убеждён: как наследник славного купеческого рода, известного своей благотворительностью, он обязан поддерживать вековые семейные традиции.

Лариса Черкашина

Похожие статьи:

Теги: , , , ,