Подвал бродячей собакиСеребряный век — одна из самых блистательных эпох в истории русской культуры, явление загадочное, до сих пор, спустя столетие, непонятое и необъяснённое. Разом, словно по мановению небесного волшебника, открылся заветный ларец, из которого обрушился на Россию звездопад. То была блистательная плеяда ярких и неожиданных талантов: поэты, художники, философы, актёры, режиссёры, писатели... «Русский ренессанс» — так говорят о времени, которое и веком, собственно, не было — пятнадцать-двадцать лет от силы продолжалась невиданная эта вакханалия творчества. Вот в эти бесшабашные годы и появилось в тогдашней российской столице литературно-артистическое кабаре «Бродячая собака», ставшее легендой Серебряного века.

«Убогая прелесть чадного уюта»

Откуда и почему оно получило именно это странное название, так и осталось невыясненным. Так же как и никто толком не смог объяснить, чем взял этот захудалый подвальчик грязного петербургского двора столичную богему, цвет художественной элиты «мятежного, богоищущего, бредившего красотой» Серебряного века.

Дом Жако, где находилось кабареА вот ведь взял: по скользким, занесённым снегом ступеням в канун нового, 1912 года (как раз сто лет тому назад) спустились в этот подвальчик да так надолго и прикипели к нему «дамы в декольте с мужчинами в безукоризненно скроенных фраках наряду с лоснящимися бархатными тужурками и косоворотками», поэты, художники, актёры и «фармацевты» — чужаки, окололитературная публика, разношёрстная питерская богема. Чем так манили их три крохотные комнатёнки с колченогими столами и неудобными соломенными табуретками да с наспех сколоченной из тёса эстрадой? Но ведь действительно манили, раз на эту шаткую эстраду поднимались кумиры века Гумилёв, Мандельштам, Ахматова, Маяковский, а на тесовых подмостках танцевала балетная прима Тамара Карсавина и там же «изображал кинематограф» великий Таиров. A за стенкой, в уголке, сидел мрачный, весь в себе Велимир Хлебников. («Я не могу петь, — капризничал, не поддаваясь на уговоры Мандельштам, — когда за стеной молчит Хлебников».) Хлебников ходил в «Собаку» ради Оленьки Судейкиной, в которую был безнадёжно влюблён.Ольга Судейкина

Пройдут годы, давно канет в Лету «Собака», будут в жизни её завсегдатаев десятки похожих ночных кабачков, а они так и не смогут забыть «пёсий кров». «Было очень тесно, очень душно, очень шумно и не то чтобы весело: нет, точное слово для определения царившей в «Собаке» атмосферы найти мне было бы трудно. Не случайно, однако, никто из бывавших там до сих пор её не забыл», — уже в эмиграции напишет Георгий Адамович. Есть ведь на свете такое, что и слову неподвластно, а возможно, и нет таких слов, чтобы передать эту «убогую прелесть чадного уюта», которая зовётся роскошью человеческого общения.

«Бродячая собака» возникла как бы сама собой, из ничего, идея, что называется, витала в воздухе. А реальной жизнью она обязана актёру театра Комиссаржевской Борису Пронину. Актёру-неудачнику. Говорили, «беспутный он был человек», прямо-таки названый брат Несчастливцева из пьесы Островского. Однако был Борис «до крайности общителен» и горазд на всякие выдумки, на месте усидеть не мог, вечно в движении. Но вот ведь как-то удалось ему подбить знакомых на «одно гениальное дело», которое «само навернулось», да ещё собрать на это абсолютно безнадёжное дело «медные гроши».

Увлёк этой «потрясающей идеей» и Алексея Толстого, который завёл в подвале «Свиную собачью книгу» («свиную», потому что из свиной кожи), в которой посетители оставляли свои автографы, — найти бы! Сколько там знаменитых росчерков и блестящих афоризмов! И удивительно талантливый, модный в те годы художник Сергей Судейкин поддался на уговоры Пронина и согласился расписать мрачные стены убогого подвальчика — пропали потом дивные росписи, сгинули вместе с «Собакой».

На авось

А вот логотип не менее талантливого Мстислава Добужинского, которого Пронин тоже уговорил «поработать на идею», эмблема «Художественного общества интимного театра» — так официально с подачи Пронина именовалась «Бродячая собака», — сохранился и по сей день считается шедевром рекламного искусства. Так что не такой он вовсе и «Несчастливцев», этот «проходной актёр» Борис Пронин, и далеко не беспутный, а не менее, пожалуй, талантливый, чем его именитые «клиенты». Они, кстати, в один голос утверждали, что без Пронина, «ставшего частью души, если не всей душой» легендарной «Бродячей собаки», этой визитной карточки Серебряного века и не было бы вовсе. (Кстати, после «кончины» «Собаки» Пронин создаст тоже ставший знаменитым «Привал комедиантов», но «Собаку» «Привал» не заменит и не затмит. Повторить её никому, даже самому Борису Пронину, пытавшемуся через какое-то время её реанимировать, не удалось.)

Итак, три комнатушки «Собаки» (одна из которых громко именовалась залой, видимо, потому что там был диван для особо почётных гостей — между прочим, любимое место Анны Ахматовой) от силы вмещали человек сорок, а набивалось до шестидесяти! Впрочем, нередко и до ста доходило. «Программы не было, Пронин устраивал всё на авось: «Федя (то есть Шаляпин) обещал прийти и спеть. Если же Шаляпин не придёт, то заставим Мушку (дворняжку Пронина) танцевать кадриль... вообще «наворотим что-нибудь... » — это из воспоминаний поэта Георгия Иванова, которые мы и продолжим: «...сводчатые комнаты «Собаки», заволоченные табачным дымом, становились к утру чуть волшебными, чуть «из Гофмана».

Вот на эстраде кто-то читает стихи, его перебивает музыка, гремит рояль. Кто-то ссорится, кто-то объясняется в любви. Пронин в жилетке (пиджак часам к четырём утра он уже снимал) грустно гладит свою любимицу Мушку, лохматую и злую собачонку: «Ах, Мушка, Мушка, зачем ты съела своих детей?» Ражий Маяковский обыгрывает кого-то в орлянку, Олечка Судейкина (актриса театра Мейерхольда, жена художника Судейкина. — О. П.), похожая на куклу, с прелестной, какой-то кукольно-механической грацией танцует «полечку» — свой коронный номер. Сам «мэтр Судейкин», скрестив по-наполеоновски руки, с трубкой в зубах мрачно стоит в углу. Его совиное лицо неподвижно и непроницаемо. Может быть, он совершенно трезв, может быть, пьян — решить трудно.

Князь С. М. Волконский, не стесняясь времени и места, с жаром излагает принципы Жака Далькроза. Барон Николай Николаевич Врангель (искусствовед, редактировал журнал «Аполлон». — О.П.), то вкидывая в глаз, то роняя (с поразительной ловкостью) свой монокль, явно не слушает птичьей болтовни своей спутницы, знаменитой Паллады Богдановой-Вельской (поэтесса, одна из достопримечательных личностей богемного Петербурга. — О.П.), закутанной в какие-то фантастические шелка и перья. За «поэтическим» столом идёт упражнение в писании шуточных стихов. Все ломают голову, что бы такое изобрести. Предлагается, наконец, нечто совсем новое: каждый должен сочинить стихотворение, в каждой строке которого должно быть сочетание слогов «жора»... »Анна Ахматова

Зимний жар

Пятый час утра. Ахматова сидит у камина. К ней уже пришла слава, так что теперь то и дело подходят люди знакомые и полузнакомые — это уже другой поэт, Георгий Адамович, продолжает воспоминания: «Полуласкою, полулениво» касаются её руки, в том числе и Маяковский, который однажды, держа её тонкую, худую руку в своей огромной лапище, с насмешливым восхищением во всеуслышание приговаривал: «Пальчики-то, пальчики-то, Боже ты мой!» Ахматова нахмурилась и отвернулась».

Да, Ахматова очень любила «Собаку», частенько засиживалась до петухов, а «в Петербурге зимою петухи поют поздно», вспоминал ещё один из завсегдатаев «Собаки», учёный и литератор Николай Могилянский (подумать только, было же время, когда петухи пели в российской столице!)

Позже она увековечит «пёсий кров» в своих стихах.
На маленьком столе стаканы ледяные,
Над чёрным кофеём пахучий, тонкий пар,
Камина красного тяжёлый, зимний жар,
Весёлость едкую литературной шутки
И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий...

Напомним, «Бродячая собака» открылась в ночь под новый, 1912 год. До Первой мировой войны оставалось два года, до Октябрьской революции — пять лет. Предвоенная, предгибельная эпоха... Мало кто чувствовал тогда надвигающийся гул катастрофы, вселенского вала, который накроет собой и саму Россию, и «российский ренессанс», а его творцов опустит на самое дно жизни.

Потом  в  эмиграции  Георгий Иванов встретит подругу Анны Андреевны — фарфоровую Олечку Судейкину, и она расскажет ему о послереволюционной встрече с «первой дамой империи», «царицей» питерской богемы: «Аня раз шла по Моховой. С мешком. Муку, кажется, несла. Устала, остановилась отдохнуть. Зима. Она одета плохо. Шла мимо какая-то женщина... Подала Ане копейку. «Прими Христа ради». Аня эту копейку спрятала за образа. Бережёт... »

Показать бы тебе, насмешнице
И любимице всех друзей,
Царскосельской весёлой грешнице,
Что случится с жизнью твоей...

С избытком хлебнёт лиха «царскосельская весёлая грешница». Расстреляют Гумилёва. В адовых муках осознания происходящего сгорит Блок, раньше других расслышавший «роковую о гибели весть» и тем не менее принявший революцию, пожравшую его. От пайка к пайку, в которых селёдки, спички и мука, будет перебиваться «пасынок России» — неизлечимо больной Ходасевич. В 30 лет в гостинице «Англетер» оборвётся жизнь Сергея Есенина. Доведут до самоубийства Маяковского. Позже в пересыльном лагере Владперпункт от тифа умрёт заключённый Осип Мандельштам:

За радость тихую дышать и жить
Кого, скажите мне, благодарить?

Каждый второй великий поэт Серебряного века либо будет убит, либо покончит с собой, а если и умрёт своей смертью, то едва перешагнув сорокалетний рубеж.

Подвал "Бродячая собака" сегодняНу а те, кому удастся бежать из революционной России, далеко от неё, в эмиграции, будут погибать от злой тоски, вспоминая то безвозвратно счастливое время, когда всё удавалось, все были молоды, все если и не гениальны («Я гений, Игорь Северянин»), то уж как минимум талантливы. Будут вспоминать, как согревала их своим «чадным подвальным уютом» милая сердцу «Собака» и как до питерских петухов там, в «Собаке», срывая голос, они призывали великую очистительную грозу, способную возродить к новой жизни закосневшую Россию.

Кстати
На втором дворе подвал,
В нём приют собачий,
Всякий, кто сюда попал,
Просто пёс бродячий.

Строки эти кто-то весело записал в переплетённую кожей синего цвета «Свиную книгу». Все смеялись. Но так и вышло.

Похожие статьи:

Теги: , , , ,