— Самое удивительное и самое жизненно ужасное во всём этом деле, — говорил Лев Николаевич Толстой, — то, что все участвующие — хорошие люди. И прежний муж — человек хороший, и новый — хороший, и жена — добрая, трудолюбивая женщина, и судьи — хорошие, сердобольные люди, — все хорошие. И несмотря на это жизнь трёх людей всё-таки приносится в жертву какому-то неумолимому богу.

Сцена из спектакля "Живой труп". Постановка В.Фокина. 2006В Московском окружном суде

После реформы, проведённой Александром Освободителем и сделавшей судебное заседание гласным и состязательным, не было для москвичей развлечения лучше, чем посещение Московского окружного суда. Оттого и стекались люди в Кремль. Там, в здании Сената, иначе называемом Зданием судебных установлений, всегда было на что поглазеть. То банкира жучили за фальшивое банкротство, то убивца на чистую воду выводили, то чьё-то семейное бельё перетряхивали на предмет обнаружения грязи.

Вот и 8 декабря 1897 года места в зале брались с боем. Особенно усердствовали газетчики, подвизавшиеся на криминальной хронике. Но и обыватели Первопрестольной от них не слишком отставали. Уж больно скандальным обещало стать разбирательство.

И вот ввели её, Екатерину Чистову, она же Гимер. Испуганную, бледную, всю в чёрном. Блондинку. Женщины в зале приложили к глазам кружевные платочки. Мужчины были сдержаннее: двоемужица!

Председательствующий открыл заседание. Сначала были оглашены обстоятельства дела. Начали, как водится, с личностей.

На Хитровку

Жила в Москве семья прапорщика Павла Симона. Жила так себе, бедствовала, горюя о былом благополучии. Предки господина прапорщика были то ли из Швейцарии, то ли из Франции. Перебрались в Россию, поначалу всё у них было хорошо и денежно, да потом не заладилось, особенно когда господин Симон преставился и был похоронен со всеми приличествующими офицеру почестями. А толку с них?

Почтенная вдова Елизавета Антоновна рассудила, что для облегчения личного существования ей нужно поскорее выдать замуж свою дочку Катеньку. Что и было устроено, когда Екатерине Павловне Симон шёл осьмнадцатый год.

Стала она Гимер. Молодой муж, хоть был не слишком молод, впечатление производил благоприятное. Не богат, но дворянин, из обрусевших немцев, собой пригож, по министерству юстиции служит, и пусть в должности небольшой, но со старанием можно многого добиться.

Любви между супругами не было, но относилась жена к Николаю Самуиловичу с теплотой, коей знающие люди больше любви дорожат. Через год родился сын, названный в честь отца Николаем. А дальше... Пристрастился Николай Самуилович к водке, душу за штоф продал. По трезвости тихий, добрый, во хмелю становился он грубым, крикливым. Поутру каялся, на коленях стоял перед женой и иконами, клялся, а к вечеру снова набирался вусмерть.

Когда жизнь Николая Самуиловича превратилась в сплошной запой, когда выгнали его со службы и начал он пропивать вещи из дома, Екатерина Павловна не выдержала — ушла. Поселилась в подвале на окраине Хитрова рынка, в ночлежках которого затерялся и Николай Гимер.

Уездный городок

Нам теперь проще — сел на электричку, вздремнул, и ты в Щёлкове. А прежде это было не ближнее Подмосковье, пока доберёшься — с ног свалишься.

Здесь нашла Екатерина своё счастье. Было у счастья и имя, и фамилия с отчеством. Степан Иванович Чистов.

Сошлись они. Конторский служащий Степан Иванович, даром что из крестьян, человек был чувствительный. Очень его растрогала история мучений Екатерины Павловны. Она ему всё рассказала. И про запойного Николая Гимера, и про то, как мать решила вторично устроить жизнь дочери. Елизавета Антоновна свела свою несчастную Катеньку с господином Акимовым, служащим Курско-Киевской железной дороги. И вновь осечка: гражданский супруг жизнь вёл разгульную, временами и вовсе за счёт сожительницы. Да, сожительницы, а как иначе? Формально Екатерина Павловна оставалась женой Николая Самуиловича Гимера, и связь её с Акимовым была беззаконной и предосудительной.

В 1887 году доведённая до отчаяния Екатерина Гимер оставила Акимова, отослала сына Коленьку дальним родственникам, поступила на акушерские курсы, успешно окончила их и в качестве акушерки в начале 90-х годов устроилась в больничку при текстильной мануфактуре Людвига Рабенека, что в городке Щёлково Богородского уезда.

Степан Иванович Чистов души не чаял в Катеньке, и родня его приняла её. Теперь им бы жить и жить, но как, если «во грехе»?

За кремлёвской стеной

Екатерина Павловна отправилась в Москву на поиски мужа. Нашла она Николая Самуиловича в грязной ночлежке. Был он оборванным, опухшим от пьянства, в рваном порыжевшем сюртуке, на что ел-пил — неизвестно.

В разговоре с супругой был смиренен и плаксив. И с готовностью написал в московскую духовную консисторию прошение о расторжении брака. Разорвать узы брака в те годы могли только смерть одного из супругов и церковь, поскольку лишь церковные браки признавались государством.

Зная, сколь трудно у священства добиться согласия на развод, Николай Самуилович указал, что сам кругом во всём виноват, что мало не содержит семью, как подобает, но и имел полюбовницу на стороне. Ну, и тому подобное. За то, что взял супруг всю вину на себя, Екатерина Павловна одарила его пятью рублями.

Казалось, всё на мази, однако бракоразводный процесс не принёс желаемого результата. 7 декабря 1895 года консистория вынесла решение об отказе в разводе. С мотивировкой: мало явных доказательств, а слова г-на Гимера смахивают на самооговор.

Екатерина Павловна, узнав об отказе, лишилась чувств, и верный Степан Иванович Чистов долго отпаивал её валериановыми каплями. Говорил, что московский митрополит не согласился с решением консистории и предписал ещё раз допросить свидетелей, авось, всё и переменится. Но у Катеньки уже рождался другой план.

Она вновь отправилась на поиски мужа и обнаружила Николая Самуиловича ещё более опустившимся и на всё согласным.

— Пусть смерть разлучит нас! — сказала супруга, тут же пояснив, что умирать Николаю Самуиловичу совершенно не обязательно, это будет инсценировка самоубийства. Ему уже всё равно, он человек конченый, а ей — свобода и счастье. К тому же она готова в дальнейшем оказывать «самоубийце» определённое финансовое вспомоществление.

Давно с Гимером не разговаривали как с человеком благородным. Усовестившись и восхищаясь собой, он под диктовку жены написал два «прощальных» письма. Первое: «Милостивая государыня Екатерина Павловна, пишу Вам последний раз. Я дошёл до крайней нищеты. Жить мне положительно невозможно. От родных нет никакого ответа и поддержки. Целые дни нахожусь голодный. Больше выносить не могу. Когда получите это письмо, меня не будет на свете. Дело наше о разводе можете прекратить, теперь Вы совершенно свободны, и я больше Вам не мешаю. Будьте счастливы. Николай Гимер». И второе: «Многоуважаемая Екатерина Павловна, последний раз пишу Вам. Жить я больше не могу. Голод и холод меня измучили, помощи от родных нет, сам ничего не могу сделать. Когда получите это письмо, меня не будет в живых, решил утопиться. Дело наше о разводе можете прекратить. Вы теперь и так свободны, а мне туда и дорога; не хочется, а делать нечего. Тело моё, конечно, не найдут, а весной его никто не узнает, так и сгину, значит, с земли. Будьте счастливы. Николай Гимер». Второе письмо имело важное отличие от первого, поскольку в нём указывался способ самоубийства. Действительно, Екатерина Павловна всё хорошо продумала.

24 декабря 1895 года, получив накануне «прощальные» письма, Екатерина Гимер отправилась в Якиманскую полицейскую часть, в районе которой последнее время проживал Николай Самуилович. А её уже ждали известия: околоточный надзиратель Дмитриевский сообщил посетительнице, что им только что доставлены пальто, письма и документы её мужа, обнаруженные около проруби на Москве-реке, аккурат напротив Кремлёвского дворца.

Екатерина Павловна привычно упала в обморок.

Продолжение читайте в №1 (2012) журнала «Тайны и преступления».
Похожие статьи:

Теги: , , ,