– Избави мя от стрелы, летящея во дне; от вещи, в нощи преходящея; от сряща и беса полуденнаго…

– Природу вместе создавали Даждь-Бог и грозный Чернобог.

На каком-то представлении горьковского «Дна», уже здесь, за границей, я сидел рядом с покойным Зензиновым. Зензинов был социалистом-революционером и занимал в партии генеральские посты. Эта храбрая партия, при Царе, поубивала сотни городовых, но при большевиках она явно поджала хвост и стала паинькой. Генералы имели вид отставных, без мундира и пенсии.

Я искоса присматривался к Зензинову: простоватое мужицко-ярославское лицо, по-мужицки, с хитрецой в зрачке, смотрит на сцену и явно не верит, что в ведре Василисы – кипяток, что ниточки – гнилые, и что в руках Луки – псалтирь.

Обыкновенно русские социалисты были невероятно чванливы: если вы не держитесь его мнений, – он вас откровенно презирал и чай пить с вами не садился. Истина находилась в его боковом кармане. И что такое вы, ничтожный индивидуум, в сравнении с его просвещённостью, особенно марксистской? Большей частью дубы были сиволапые, но все вместе составляли силу, иногда внушительную. На этой недалёкости и фанатизме разыгрывали свои симфонии Бетховены «центральных комитетов». Они, среди которых были и Азефы, гнали стада этих божьих коровок в пекло и заставляли их стрелять в городовых, всего только регулирующих уличное движение. И «создавали террор», полезный прогрессу и «поступательному движению».

Зензинов был ярославский мужик. Отец его торговал в Москве чаем, и чай был неплохой, вероятно, были и деньжонки, часть которых ярославскому социалисту удалось вывезти в эмиграцию, и здесь у него был даже собственный автомобиль. Шикарный социалист.

Всё это был, как говорят актеры, наигрыш: мужик, по природе своей, не может быть социалистом, и я готов держать пари, что большевистская власть погибнет не от концентрационных лагерей, а от колхозов. Колхоз – это быдло, а мужику надобен индивидуальный надел, как поэту – листок бумаги, на котором он напишет своё стихотворение.

И, самое главное, что всё это я пишу не на тему. Мне надобен мой разговор с Зензиновым, когда после представления мы вышли на улицу. Оглянувшись и заметив, что Вишняка нет, – Зензинов окончательно осмелел и сказал следующее:

– Поразительная разница впечатлений. Я вспоминаю тот московский вечер, когда я впервые увидал «Дно». Тот вечер и сегодняшний… Тогда было впечатление, которое можно назвать потрясающим. Сегодня мне хочется только выпить стакан пива, потому что за завтраком ел рыбу. Теперь я ясно отдаю себе отчет, что пьеса – средняя, кое-где фальшивая.

– Может быть, дело в игре? – спросил я

– Нет, – ответил Зензинов, – тогда было какое-то наваждение.

Я почувствовал, что ярославский мужик сказал настоящее, нужное мне слово.

Я осмелел и спросил:

– Может быть, зайдём и выпьем по кружке?

Зензинов испугался.

– Нет, нет, – торопливо сказал он и, пожав мне по социалистически руку, скользнул в подземелье: где-то мелькнула брюнетистая тень.

Блажен социалист, иже не иде на совет нечестивых. Аллилуия.

 

***

Из мокрого парижского вечера перенесёмся на блистательное тибериевское Капри. Игрушка, упавшая с елки Господа Бога.

Райский вечер. Тишина. Никаких огней. Тёмное море, по которому, однажды, в своих челноках пробирался хитроумый Одиссей. А вон темнеют и камни, которые в него бросал разъярённый Полифем и которые теперь называются фаральонами. Да, сегодня подул ветер, который здесь называется сорок братьев, и слышно, как в гротах затянули свои песенки соблазнительные полногрудые нимфы. Эх, пройтись бы сейчас по бережку, но опасно: песенки магнитные, а постели в гротах глубокие: Одиссей это знал… Знаю это и я. Знает и Алексей Максимович Горький, мой хозяин и амфитрион.

Вдалеке на море светит рыбацкий огонёк.

– Бунин когда-то сказал: «как свечечка», – вспоминает Горький, – и лучше не скажешь. Просто и ясно.

Мы сидим в соломенных потрескивающих креслах и пьём божественное каприйское белое вино, – то самое, которое не выдерживает переезда по морю, потому что у него кружится голова.

Так утверждают каприйские виноделы.

 

***

Горький очень ценит интересное собеседничество и, в этом отношении, сам всегда хорошо вооружён. У него есть определённый разговорный репертуар, отлично разработанный: рассказов десять-пятнадцать. Я их все великолепно знаю, ибо живу у него в доме не первый месяц и слышу, как он разговаривает со своими визитёрами. Всегда – одно и то же, вплоть до интонации. Только для Сытина он дал несколько искусно сыгранных вариаций:

– Эх, хотелось бы в баньку, а потом ко всенощной: прислониться бы вот так к стеночке, в уголку, и послушать «Хвалите».

Сытин таял, но за карман держался: речь шла о покупке сочинений.

 

***

Однажды зашла речь о запрестольных фресках Гирляндайо во флорентийской церкви Санта Мария Новелла. Рассуждали о том, что все сцены Ветхого Завета написаны в костюмах, современных этому художнику.

– Вот уж никак не могу себе представить, чтобы Ветхий Завет был бы написан в костюмах, современных, скажем, нам. Авраам в сюртуке, Исаак во фраке, а Иосиф – в разлетайке?

И постепенно съехали на разговор об иконописи.

– А вы знаете? – сказал Горький. – Я ведь учился этому ремеслу. Но не пошло: веры не было. А это самое главное в этом деле. Большая комната. Сидят человек двадцать богомазов и пишут иконы. А я вступил, как растиратель красок, ну и присматривался, конечно. Пишут Богов, Божию Матерь и Николу. Хозяин – мрачный, платит подённо и следит, чтоб не раскуривали. Скука, а песен петь нельзя. Попробовали божественное: «Кресту Твоему» – не идёт. Я был мальчишка бедовый. Подойдёшь к одному-другому и шепнёшь: «Нарисуй ему рожки!» Так меня и прозвали: «дьяволёнок». Хозяину это не нравилось, вынул он из кармана сорок копеек и сказал: «Собери своё барахлишко и к вечеру очисть атмосферу». И вот вечером, когда я пришёл к товарищам попрощаться, один из них вынул из стола две маленьких иконки и сказал: «Вот для тебя специально написал, выбирай». На одной был написан мой ангел Алексей – Божий человек, а на другой – дьявол румяный и с рожками. «Вот выбирай, что по душе». Я выбрал дьявола, из озорства. – «Ну, вот я так и мыслил, – ответил богомаз, – что ты возлюбишь дьявола. Ты из дьявольской материи создан. И мамаша твоя не иначе, как путешествует на Лысую Гору». «Как же, как же, – ответил я, смеясь, – я и сам ездил с ней не один раз». «Ну, вот и молись своему образу: он тебя вывезет, но, – прибавил богомаз, – жди конца». Что-то в душе у меня ёкнуло, но нельзя же поддаваться панике! Что-то было в этом от «Пана Твардовского», которым я зачитывался: и интересно, и жутковато.

Горький замолчал, посмотрел на морской огонёк и повторил слова Бунина:

– Как свечечка.

– А где же теперь эта вещица?

– У меня, – ответил Горький, – я никогда не мог с ней расстаться. Даже в Петропавловской крепости вместе со мной был. Все вещи отобрали, а его оставили. Приходите завтра ко мне, в кабинет: я вам его покажу.

 

***

Горький нанимал небольшую усадебку – цветничек, на которой было построено, на живую нитку, два маленьких дома. В одном он жил сам, а в другом была столовая, кухня и комната для гостей. Кабинетом ему служила большая, во весь этаж, комната, в которую посетители приглашались редко и разве только по особо важным делам. Я подолгу живал у него, но в кабинете был только два раза. Святилище.

На этот раз я был приглашён, и Марья Фёдоровна, работавшая на машинке у лестницы, сначала было воспрепятствовала моему восхождению, но, когда узнала о приглашении, – пропустила.

Большая комната; продолговатое окно с зеркальным стеклом на море. Библиотека. Витрина с редкостями, которые Горький собирает для нижегородского музея. Стол – алтарь.

Я пришёл в полдень, перед завтраком. Горький работал с утра, лицо у него было утомлённое, глаза помутневшие, «выдоенные». Он знал, что я пришёл смотреть дьявола и показывал мне его, видимо, не с лёгким сердцем.

Дьявол был запрятан между книгами, но Горький чётко знал его место и достал дощечку моментально, И он, и я, – мы оба, неизвестно почему, испытывали какое-то непонятное волнение.

Наконец, дьявол – в моих руках, и я вижу, что человек, писавший его, был человеком талантливым. Что-то было в нем от чёрта из «Ночи под Рождество», но было что-то и другое и это «что-то» трудно себе сразу уяснить. Словно в нём была ртуть, и при повороте света он, казалось, то шевелился, то улыбался, то прищуривал глаз. Он с какою-то жадностью, через мои глаза, впитывался в мой мозг, завладевал в мозгу каким-то местом, чтобы никогда из него не уйти. Он сразу поравнялся с теми впечатлениями, которые я имел от неаполитанской цыганки Корреджио, от человека с перчаткой Тициана, от комнаты Ван Гога… Российский дьявол этот, пожелал вселиться в меня, и я чувствовал, что тут без святой воды не обойтись и что нужно в первую же свободную минуту сбегать в собор, хотя бы и католический.

– Нравится? – спросил Горький, неустанно следивший за моими впечатлениями.

– Чрезвычайно, – ответил я.

– Вот тебе и Россиюшка-матушка, обдери мою коровушку. Хотите, подарю?

И тут я почувствовал, что меня словно кипятком обдало.

– Что вы, что вы, Алексей Максимович? – залепетал я, – Лишать вас такой вещи?..

Я чувствовал, что в моем голосе звучат те же ноты, которые звучали у гоголевского бурсака, когда он, в «Вие», не хотел оскоромиться.

– Ни за что, ни за что, – лепетал я, – да потом, признаться сказать, я его и побаиваюсь…

Горький, казалось, добрался до моих сокровенных мыслей, засмеялся и сказал:

– Да, он страшноватый, Чёрт Иванович.

Горький снова запрятал его между книгами, и мы пошли завтракать. Катальдо, повар Горького, делал всё вкусно и соблазнительно, но у меня пропал аппетит, и я часто по ошибке хватался за бутылку с бордо, которую Горький, обыкновенно, гостям не предлагал. И только разница между бордо и винами итальянскими приводила меня к действительности: день жаркий, но жарою вкусной, желанной, растворённой сорока братьями; море – как только что сотворённое, налитое свежей, ленивой плотной водой, – и чего волнуется сам себя запугивающий человек?

Но мне казалось, что это – не дом и не крыша, а мост, и что сижу я – под мостом и ем не баранье жиго, а грязь, и что предо мной сидит старая ведьма, притворившаяся красавицей Марьей Фёдоровной с недобрыми, тонкими, по-жабьи поджатыми губами…

Святая вода в соборе, в мраморной раковине, была холодная и, когда я покропил ею лоб, то почувствовал, что действительно что-то святое, хотя и католическое, папское, коснулось моей души.

Но было во всём этом что-то от «Фауста», от «Пана Твардовского», от некоторых страниц «Вия».

 

***

Смертью заканчивается всякое жизнеописание. И всегда есть последнее слово, которое человек сказал, и последнее слово, которое человек написал. С вершины смерти, как с аэроплана, виден весь путь человека.

Я знаю, что много людей будут смеяться над моей наивностью, но я всё-таки теперь скажу, что путь Горького был страшен: как Христа в пустыне, дьявол возвёл его на высокую гору и показал ему все царства земные и сказал:

– Поклонись, и я всё дам тебе.

И Горький поклонился.

И ему, среднему, в общем, писателю, был дан успех, которого не знали при жизни своей ни Пушкин, ни Гоголь, ни Лев Толстой, ни Достоевский. У него было всё: и слава, и деньги, и женская лукавая любовь.

И всё это было, как правильно сказал Зензинов, только наваждение.

И этим путём наваждения он твёрдой поступью шёл к чаше с цикутой, которую приготовил ему опытный аптекарь Ягода.

Начальники чрезвычайной комиссии не любят фотографироваться, но всё-таки где-то, однажды, я увидел портрет Ягоды. И тут вы, пожалуй, будете менее смеяться: Ягода, как две капли воды, был похож на дьявола, пророчески нарисованного талантливым богомазом.

 

***

– На свете, друг мой Горацио, есть многое такое, что и не снилось нашим мудрецам.

Снимем шапку: это сказал Шекспир.

Илья Сургучёв

1955 год

 

От редакции.

Автор очерка Илья Дмитриевич Сургучёв (1881—1956) — русский прозаик и драматург. В 1901 году окончил Ставропольскую духовную семинарию, затем факультет восточных языков Санкт-Петербургского университета. Первый сборник рассказов вышел в издательстве «Знание» в 1910 году. В 1920 году эмигрировал во Францию. Печатался в журнале «Возрождение» и «Пробуждение». Во время Второй мировой войны публиковался в газете оккупационных властей «Парижский вестник». За эти публикации в 1945 был арестован, но суд его оправдал. Избирался председателем союза русских писателей во Франции. Похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа.

«Злой гений» Горького — Г.Г.Ягода (имя при рождении — Енох Гершевич Иегуда, 1891- 1938), нарком внутренних дел СССР (1934—1936), первый в истории «генеральный комиссар государственной безопасности». Скульптурный портрет представленный в рамках публикации выполнен другом нашей редакции, членом Союза профессиональных художников Израиля Владимиром Романовым (Кириат-Ата), тонированный пластик, 12×18 см, лак. Публикуется впервые.

Похожие статьи:

Теги: , ,