Глава из романа Игоря Ковлера «Проклятие Индигирки»

Игорь Ковлер родился в 1949 году. Окончил факультет журналистики МГУ.
В 1974 году начинал в калужской областной молодежке.
С 1978 года одиннадцать лет проработал в Якутии: около двух лет – ответственным секретарем районной газеты, потом – собственным корреспондентом респуб­ликанской газеты.
В 1989 году вернулся в Москву. Работал в еженедельнике «Хозяин» (приложение к газете «Труд»), в ИТАР-ТАСС, международной газете «24».
С 1998 по 2004 год – главный редактор общероссийской газеты «Версты».
В настоящее время – шеф-редактор журнала
«Чудеса и приключения».
Награждался дипломами и премиями Союза журналистов

 

 

Скверным октябрьским утром второго года третьего тысячелетия около девяти часов неподалеку от Кремля из машины вышел губернатор Магаданской области Валерий Цветаев и по выложенному плиткой тротуару направился с помощником к ново-арбатской высотке. Когда они миновали рекламную тумбу, из-за нее появился человек в темной кожаной куртке, в натянутой до бровей черной шапочке. Он поднял руку с пистолетом, выстрелил губернатору в затылок и исчез в проходном дворе.

Место убийства оцепили. Появились милиция, «скорая» и все те, кому следует появляться, если стреляют в губернатора средь бела дня в пяти шагах от Кремля...

Примерно через полчаса в соседнюю высотку вошел главный редактор газеты «Весть» Егор Перелыгин. Поднялся в лифте на редакционный этаж. В приемной его поджидал фотокорреспондент Новиков, при полном «вооружении».

– Только что магаданского губернатора завалили, «выпуск» в курсе, мы – за материалом.

– Цветаев? – Перелыгин уставился на сотрудника. – У нас что, на завтрак «утка»?

– Эта «утка», Егор Григорьевич, у соседнего дома лежит, – задетый недоверием, воскликнул Новиков, – еще не остыла.

– Циник! Ладно, кто с тобой?

– Кожевин.

– С фотографиями поскорей, и... – Перелыгин поморщился. – Постарайся не усугублять, без того тошно.

Зазвонил внутренний телефон.

– Доброе утро, – бодро зашелестел в трубку выпускающий редактор.

– Добрее не придумаешь, – пробурчал Перелыгин.

– Первая полоса «навылет» получается. – Выпускающий едва сдерживал возбуждение. – Если понадобится, переедем на вторую, я уже прикинул, что снять. Нормально?

– Куда нормальнее, – сухо ответил Перелыгин и положил трубку.

«Сами хоть уверены в собственной нормальности? – подумал он. – Взорвали, убили, сожгли, украли, рухнуло – скорее на «первую»! Чужого горя не чувствуем, смакуем. Нет, это не болезнь роста, это какой-то жуткий вирус, от которого нет прививки».

Перелыгин подошел к окну – такому широкому, что создавалось впечатление, будто смотришь сквозь стекла с капитанского мостика океанского лайнера. Глубоко внизу завывал, рычал, хрюкал спецсигналами, разражаясь едкими вспышками «маячков», коробкообразный Арбат. Но вот поток машин поредел. Дорога опустела, а с Кутузовского уже нарастал многоголосый лай президентского кортежа. Через минуту он промчался мимо лежащего на земле губернатора.

«Невезучая улица», – подумал Перелыгин. Вонзили ее, как нож советского модерна, в самое сердце города, неуклюже и чужеродно, хотя и с простором для многолюдных толп, штурмовавших когда-то арбатские магазины и рестораны. Людской водоворот смягчал холодную бесчувственность прямоугольной архитектуры. Теперь народу поубавилось. Недорогие магазины, кафе и рестораны превратились в богатую ярмарку тщеславия.

Перелыгин отошел от окна. Он думал вовсе не об особенностях Арбата, а о Цветаеве. Сколько лет прошло с их последней встречи? Двадцать? Больше? А два дня назад…

Цветаев неожиданно позвонил. В своей напористой манере предложил встретиться, шутил, попенял на зазнайство. Впрочем, в области работал собкор газеты, и у губернатора могла возникнуть потребность что-то обсудить. Но почему именно теперь? «Однако это все очень странно... –Перелыгин одернул себя. – Не впадай в мистику, не ищи причины случившегося в событиях двадцатилетней давности. Можно утонуть в фантазиях! Мало ли в последние годы странных убийств».

И все же, помимо воли, он чувствовал и мистику, и логику, уходящую в те годы, когда они с Цветаевым работали по соседству, но продолжал убеждать себя, что это ничего не объясняет. Слишком много воды утекло. Изменились люди, и жизнь стала неузнаваемой. Ее логика не проистекает из той, другой жизни, существующей в ином измерении. Но соблазн пойти по цепочке событий в ту, другую, не отпускал. Казалось, стоит углубиться туда, и ответы найдутся.

В дверь заглянула Светлана, секретарша. Красивая девица с большими карими глазами, внимательным, даже проницательным взглядом. Светлана была полупродуктом нового времени. Имела университетский диплом, любила, как она выражалась, «движуху», посещала концерты неведомых Перелыгину групп, в большинстве своем шарлатанских, бегала на выставки анде­граунда и инсталляций, черт-те с кем общалась в интернете, ходила с динамиком в ухе, казалась продвинутой в среду аномальных интересов, но хорошо знала дело, сносно говорила по-английски, сохраняла облик и речь культурного человека. Перелыгин был убежден, что сотрудник в приемной, разумеется, при наличии служебных достоинств, должен еще, как букет свежих цветов, радовать глаз, поэтому смиренно терпел Светланины причуды и некоторую ироничность в отношениях.

– Я отлучусь минут на пятнадцать, ничего?

– Там уже половина редакции ошивается. Тебе зачем?

– Интересно же, – фыркнула Светлана. – Новиков сфотать обещал.

– Принеси чаю и поди с глаз, – махнул рукой Перелыгин.

«Чума. Красивая, бестолковая чума», – беззлобно констатировал он, отхлебнув из чашки, и отогнал посторонние мысли.

Итак, пятнадцать лет пролетело с его возвращения из добровольной «ссылки», как он, шутя, называл свой «червонец» работы на Севере. Воспоминания готовы были потащить его дальше, но разгорался суетливый редакционный день. Вскоре принесли полосу с готовым материалом.

Ребята поговорили с криминалистами, следователем, но ничего существенного узнать не удалось. В здании, куда шел губернатор, находилось представительство области, его появление там выглядело понятным и естественным.

Среди возможных причин покушения уже фигурировала месть «золотой» или «рыбной» мафии. Не бог весть какое откровение: область добывала золото и морепродукты, а «мафия» у столь лакомых пирогов стала такой же неотъемлемой частью, как сопки северного ландшафта.

Перелыгину не требовалось пробираться сквозь наслоения памяти, изнуряя себя медленным узнаванием картинок давно минувших дней. После неожиданного телефонного звонка Цветаева он весь вечер рассказывал жене о своей первой поездке в Магадан, где Цветаев работал директором завода по ремонту тяжелой землеройной техники в крупнейшем объединении страны – «Северо-востокзолото». Для золотодобывающих предприятий такой завод бесценен, а директор – очень важный человек.

***

Перелыгин хорошо помнил детали и свои ощущения от той поездки. С Виктором Пугачевым они отмотали на машине до Магадана тысячу километров по Колымской трассе. Эта дорога, а там ее называют не иначе как «дорогой жизни», проложенная среди сопок и речных долин по героическим маршрутам геологов, где на открытых месторождениях, как грибы после дождя, выросли города и поселки, связала морской порт с бассейном Индигирки – Золотой Рекой.

Пугачев занимался снабжением крупного горно-обогатительного комбината, добывающего золото. Мотался по трассе, обменивая уголь на трубы, металл на топливо, лес на цемент и все, что только можно обменять под честное слово, которое на дороге считалось единственным документом и не имело цены. Любой такой обмен карался законом. Но закон приходилось нарушать, потому что существовал другой закон – золото, – в более строгие времена отлитый в четкую, как щелчок затвора, заповедь: «Делай или умри».

В пугачевском «уазике» Перелыгин устроился рядом с водителем. С внут­ренним ликованием он всматривался в серую ленту дороги, в бесчисленные долины рек и ручьев, которые они пересекали по неказистым мостам, рассматривал гряды белеющих снегами горных вершин, пропасти, склоны сопок, поросшие редкими деревьями и кустами. Дорога казалась ему продолжением того удивительного, что уже случилось с ним в последнее время.

Такая выпала ему судьба – круто поменять жизнь, не остановиться там, где останавливаются другие. И теперь он мчится в машине по этой дороге, а его сверстники коптят потолки редакционных буфетов. Он же докопается до сути, поймет, как и почему все происходило, и расскажет, о чем другие не смогут. А пока он едет в Магадан, потому что редактор поручил написать статью о заводе Цветаева.

«Отлично, – сказал Пугачев, узнав о задании, – поедем вместе. С Цветаевым я тебя сведу. А ты в своей статейке мыслишку подпустишь, что неплохо бы нашему комбинату на его заводе технику ремонтировать. Здесь дорога – круглый год, а в Якутск по зимникам бульдозеры не больно натаскаешь».

Перелыгин держал на коленях карту с красной ломаной линией, упирающейся в берег моря. Проезжая город или поселок, с детским любопытством рассматривал ее, словно удивляясь оживающей на глазах реальности. Красная линия повторяла маршруты геологов, пройденные в тридцатые годы. Часто к трассе с разных сторон серыми змейками, как притоки к главной реке, из-за сопок стекались дороги от приисков, карьеров, рудников, скрытых в речных долинах. И там прошли геологи, метя огромную территорию золотыми метками. Воображение рисовало Перелыгину время, когда дороги еще не было, а была нехоженая тайга, сопки, мари, долины, по которым текли полные рыбы реки и речушки с чистой ледяной водой. Представлять это было нетрудно – жизнь словно тонкими кровеносными сосудами просочилась в грозную природу, которая с удивлением наблюдала за проделками людей.

Цветаев оказался крепким мужиком, очень подвижным, даже порывистым, с пронзительным тяжелым взглядом небольших серых глаз на крупном улыбчивом лице.

Перелыгину показалось, свою улыбку Цветаев может включить или выключить в любой момент, и когда выключение происходило, лицо его каменело, приобретая угрожающий вид. По северному обычаю он имел прозвище – «Трактор».

Цветаев тут же приставил к Перелыгину человека, который два дня таскал его по заводу, рассказывал, показывал, возил по городу и даже на прииск. На третий день подключился уже сам Цветаев, а после обеда, вместе с Пугачевым, они отправились в баню, где разговор о проблемах ремонта тяжелой землеройной техники продолжился далеко за полночь.

– Смотри, не забудь прислать статью, – сказал Цветаев на прощание. – А ты проследи, – пожимая руку, попросил он Пугачева, – творческая интеллигенция, знаешь ли, барышня забывчивая.

– Этот, как в анекдоте, – усмехнулся Пугачев, – если обещал, значит, сделает. Иначе не потащил бы.

– Я – для острастки. – Цветаев включил улыбку, направив ее на Перелыгина. – Дорога у нас одна, а для блудливого кобеля тыща верст не крюк, короче, окажешься на Колыме – заходи, буду рад.

Газету Перелыгин выслал. Правда, статья чуть не вышла ему боком. Кому-то наверху сильно не понравилась идея ремонта техники в чужой области. Перелыгину даже попеняли, что он возрождает настроения автономии Золотой Реки, присоединения ее территории к соседям под предлогом удобства снабжения. Оказалось, такие настроения тут имели место, и реагировали на них болезненно.

 ***

С Цветаевым они виделись еще дважды. Но это были уже не деловые встречи – на нерест шел лосось. «Незабываемое зрелище, – припоминая те дни, подумал Перелыгин, оглядывая полосу. В ее центре на крупной фотографии лежал убитый Цветаев у массивной рекламной тумбы, за которой его поджидал убийца.

«Что же все-таки случилось? Зачем я ему понадобился спустя столько лет? О чем он собирался говорить?» Перелыгину и самому было интересно порасспросить Цветаева. Став губернатором, тот обладал огромной властью и многими тайнами. Некоторое время назад. Перелыгин с интересом следил, как он, оправдывая свое прозвище, яростно пробивал в Магадане строительство аффинажного завода. Раньше это считалось против правил. Стараясь максимально снизить риск хищений, добычу золота жестко отделяли от выплавки слитков – золотой песок отправлялся в глубь страны. Утечки металла на этом отрезке практически исключались. Воровали во время добычи, на приисках. Но самородок или полкило песка надо еще вывезти на «материк» и сбыть какому-нибудь зубному технику, кустарю-ювелиру или переправить на Кавказ. Теперь беспокойство вызывали не причины преступлений, а их следствия, и завод в буквальном смысле поставили на золоте. Перелыгину не требовалось напрягать воображение, чтобы представить, как при новых порядках на завод стекается «левый» песок и, пре­вращаясь в сияющие слитки с официальной пробой и клеймом, «отмывает» чьи-то сказочные богатства.

«Это твои ничего не объясняющие домыслы», – в очередной раз остановил он себя, принимаясь за газетные полосы. Читал он довольно долго, но вдруг словно уперся взглядом во что-то. «Нет, однако это очень странная игра», – пробурчал Перелыгин, полистал записную книжку и набрал номер. Человек, которому он звонил, занимал высокий пост в МВД, а когда-то работал в Магадане.

«Ничего не скажет, а куда повернет, интересно», – думал Перелыгин, слушая гудки.

– Есть мысли? – спросил он в ответ на раскатистое «У аппарата», отстраняя трубку от уха.

– Тебе для общего развития или как? – загудел голос в трубке на весь кабинет.

– Для развития.

– Не знаю. – Эти простые, в общем-то, слова были произнесены с какой-то рычащей интонацией. – Никто не знает, а кто знает, не скажет.

– Сам-то что думаешь?

– Ты давно пиво с крабами пил?

– Давно, – теряя интерес, промямлил Перелыгин.

– Вот и давай попьем как-нибудь, – буркнул его собеседник, и голос в трубке сменился короткими гудками.

«Конспиратор хренов, – хмыкнул Перелыгин. – Хотя... море, крабы – может быть! Очень даже может».

Но все же крабовая версия не казалась правдоподобной, он и сам не мог объяснить, почему. Не нравилась ему морская версия.

Прошлое все плотнее обступало его, как темнеющий лес, и не казалось обычной сладкой тоской по тому, чего уже нельзя повторить. Почему его так всколыхнула эта смерть? Почему в нем зрело смутное ощущение – да нет, уверенность, – что этот выстрел – роковое следствие сдвигов, задолго до сегодняшнего дня определивших ход событий на равном по площади Европе пространстве, где в тридцатые годы зарождалась новая для страны золотодобывающая отрасль.

День подкатил к вечеру. Перелыгин решил приехать домой пораньше. Машина понесла, рассекая город, словно полнокровную, привычно утвердившуюся часть бытия.

Вжавшись в сиденье, он отрешенно глядел в окно, а в памяти, как во время морского отлива, вырастал островок того, другого времени, в котором он когда-то жил, удивляясь странному ощущению двух одновременно текущих разъединенных жизней. И чем глубже он погружался в ту, наполненную духом бродяжьей воли и непреложным соблюдением правил жизнь, вереницей лиц близких и любимых людей, чем яснее виделись события, проступающие, как изображение на фотобумаге, брошенной в проявитель, тем лучше понимал: роковой выстрел готовился давно.

И как ни пытался посеять сомнения, чувствовал – никакой ошибки быть не может: это выстрел из прошлого.

Игорь Ковлер

Художник Вероника Бубелла-Маслова

Похожие статьи:

Теги: , , ,