Художник Андрей СиманчукДействительное происшествие в городе Зурбагане, пережитое другом автора, учителем математики Пик-Миком

Мои несчастия происходили от неумеренности во всём, от нерасчётливости в трате сил организма, могущего, как всякий бешено эксплуатируемый организм, давать лишь краткое возбуждённое состояние того или иного рода. Я могу сказать, что устал жить, слова эти не вполне искренни, но объясняют, в чём дело. Я стал замороженным судаком, духовной развалиной, или, что то же, акробатом со сломанными ногами. Однако желания не угасали, а были (в силу бездействия) довольно разнообразны.

Весну прошлого года мне случилось провести в Зурбагане. Этот удивительно живой южный город увеличил несколько мой аппетит и улучшил дыхание, но лукавая апатичность сделалась, по-видимому, постоянной окраской моего духа, и я был бессилен пожелать даже прекращения этого состояния. Всё существо моё пропиталось бесцветной томностью и бессодержательной задумчивостью. Я мог часами слушать разные пустяки, не проронив слова, или бесцельно сидеть у окна.

Старушка, у которой я снял комнату, толстенькая и свежая, без единого пятнышка на ослепительной белизны переднике, без конца рассказывала мне о выгнанном ею из дома пьянице-муже или семейных делах соседей, в которых она открывала качества самого противоположного свойства: или ангельскую доброту, или же самое чёрное злодейство. Слушая болтовню этой полустарухи, полудамы, я часто по её просьбе помогал ей мотать нитки, растягивая их на растопыренных пальцах. В конце концов я привык к этому глупому занятию — моему бездействующему уму нравилось течение бесконечной нитки, обходящей вокруг клубка; здесь не над чем было думать и не о чем беспокоиться.

Однажды в жаркий полдень я дремал у окна над книгой, когда в полуотворённую дверь просунулась седая голова почтенной женщины.

— Ах, господин Пик-Мик! — сказала хозяйка, качая головой, — скучно вам, как посмотрю. Не будете ли вы любезны помочь мне с этой голубой шерстью?

— Это очень кстати, — шутливо откликнулся я. И полезное занятие началось. Однако не успели мы смотать десяти саженей шерсти, как в прохожей залился звонок, и хозяйка встала.

— Вот и угли принесли! — вскричала она тоном полководца, бросающего резервы. — Я этому негодяю глаза выцарапаю. Каково это утром обходиться без углей!

Она отправилась, по своему образному выражению, «выцарапывать» глаза носильщику, а я положил нитки на подоконник и закурил. Неожиданно я услышал на тротуаре под окном торопливый гул шагов группы людей, свернувших на нашу улицу из соседнего переулка. Они шли быстро и громко переговаривались. Голоса их звучали тревожно и возбуждённо. Кто-то сказал: «Незадача вашему отцу, Крисс; помер он страшной смертью». «Только попадись мне убийца!» — вскричал (я полагаю) сын. «Надо же было снять лавку в таком глухом месте, на углу Черногорской и Вишнёвого Сада», — подхватил третий. Голоса постепенно удалялись. На улице стало тихо.

Поспешные шаги, торопливый разговор, из которого стало ясно, что на углу Черногорской улицы и Вишнёвого Сада только что произошло убийство, сильно разожгли моё любопытство, вспыхивавшее за последнее время только от подобных неожиданных резких толчков. Содержание разговора точно указывало жертву. Убили хозяина рыбной лавки, какого-то Крисса, и вот его сын спешил, надо думать, с товарищами к месту преступления. Я с удовольствием ощутил нестерпимое желание поглазеть на труп Крисса, вдохнуть атмосферу уличного возбуждения, потолковать в толпе зрителей, поахать и поохать.

Стараясь не дать угаснуть этому редкому для меня проявлению интереса к человеческой жизни, я поспешно надел шляпу, взял свою трость с серебряным набалдашником, изображавшим кулак, и быстро прошёл на улицу мимо разгорячённой старушки, копавшейся с причитанием и бранчливостью в кошельке.

Угол Черногорской и Вишнёвого Сада был действительно изрядно глухим местом, обретаясь среди пустырей, в самом конце гавани, населённом инвалидами, спившимися матросами, судовыми рабочими и мелкими огородниками. Имя «Вишнёвый Сад» было дано не иначе как в насмешку. Эта кривая улица изобиловала сорными травами и полуразрушенными заборами. Не лучше выглядела и Черногорская, выходя одним концом к безотрадному пейзажу свалок. Прошагав, наверно, несколько километров, появился я, наконец, на углу, где над фасадом одноэтажного каменного дома виднелась чёрная от дождей вывеска с зелёными буквами «Рыбная торговля Крисса».

На улице не было ни души. Великое разочарование испытал я, когда, подойдя к лавке, увидел спокойно сидящего внутри на табурете хозяина. В одной руке держа глиняную чашку, таскал он из этой посуды свободной рукой куски рыбы, аппетитно совал в рот и не менее аппетитно проглатывал, время от времени гоняя мух, стайками круживших над чашкой.

Решив, что разговор, слышанный мной под окном, был лишь слуховой галлюцинацией, я вошёл в лавку. Хозяин, встав, выжидательно смотрел на меня.

Я. Здравствуйте!

Он. Моё почтение, господин!

Я. Эта лавка Крисса?

Он. Она самая, Криссова.

Я. Вы и есть Крисс?

Он (величаво). Я Крисс.

Здесь со мной случился один из тех припадков рассеянности, благодаря которым я не раз попадал в странные положения. Я проникся духом этой рыбной лавки, некоторой яркостью ранее безразличных для меня впечатлений. Глубоко задумавшись, рассматривал я огромные столы, заваленные телами рыб. Тут были палтусы, форели, миноги, угри, камбала, сазаны, морские окуни и другие породы, коим я не слыхал названия. Хвосты свешивались со столов, розоватые, белые и пятнистые брюшки оканчивались разинутыми щелями жабр, спины отливали тёмно-зелёным золотом, червлёным серебром, сталью и красной медью. Солнце, кидаясь в груды оперённых плавниками спин, мыло их чешую жёлтым светом, похожим на одуванчики. За головами самых тёмных и огромных рыб в стенную щель лился более бледный, отражённый свет двора, и какой-то застывший выпученный глаз в костлявой орбите маячил на этом свету, вспоминая, должно быть, давно угасший свет подводного мира.

И тут я почувствовал зависть к Криссу. Мне страшно хотелось (хорошо и то, что стал способен пожелать хоть что-то) — страшно хотелось стать Криссом, хозяином рыбной торговли, есть, как он, пальцами из глиняной чашки, рубить ослепительно широким ножом упругие рыбьи хвосты, пачкать чешуёй руки и дышать этой причудливой свежей атмосферой, полной запахом моря.

— Какой рыбы и сколько? — грубо спросил Крисс.

Я опомнился. Мой блуждающий взгляд, как видно, разбудил в Криссе подозрительность.

— Крисс, — издалека начал я, — бывали у вас когда-нибудь сильные капризы, такие, понимаете — сильные... такие...

— Что вам угодно, наконец? — взревел он, подтягивая передник. Большая толстогубая голова Крисса склонилась, как у козла перед ударом рогами. Он близко подступил ко мне, выпятив грудь. — Идите-ка, молодец, проспитесь.

Собираясь уйти, я начал объяснять, что лавка и товар мне очень понравились, как вдруг, не дослушав, приняв, может быть, мои слова за издевательство, Крисс сильно ударил меня по голове выше уха. Я человек смирный, однако, принимая во внимание обстоятельства дела: разочарование при виде живого Крисса, нелепость положения и сильную боль от мастерски направленного удара, счёл нужным ответить тем же. Я взмахнул тростью, Крисс бросился на меня, и увесистый металлический набалдашник моей палки резко хватил его в левую височную кость. Крисс постоял с внезапно остановившимся взглядом секунды три, всхлипнул и грохнулся на пол, тяжело проехав затылком по ножке стола.

Не зная, жив ли Крисс или мёртв, я быстро выглянул на улицу, опасаясь свидетелей. Только вдали брела одинокая фигура, но она шла не по направлению к лавке. Естественно, что я был сильно возбуждён и расстроен; злобное оживление драки ещё держало меня вне испуга за совершившееся, тем не менее я удалялся как мог быстрее, свернув окольными переулками к центру города. На ходу мне пришла в голову мысль, что теперь разговор под окном, который я слышал — или мне показалось, что слышал, — час назад, теперь никак нельзя было бы принять за галлюцинацию. Почему я слышал именно такой разговор, когда Крисс был совершенно здоров и неопровержимо жив?! «Мы ещё подумаем над этим», — воскликнул я, пугаясь необычности происшедшего и свирепо колеся палкой по воздуху. И тут мне бросилось в глаза, что палка лишена набалдашника: он, видимо, отлетел в момент удара. Странно, но это обстоятельство, могущее послужить уликой, скорее обрадовало, чем испугало меня: белый излом палочного конца выглядел вестью из мира реальности, доказательством, что я не сплю и не болен. Однако, поравнявшись с невысоким забором, за коим шумел сад, я швырнул палку, поспешил домой.

Когда я помогал старухе мотать нитки, стул мой стоял у окна и теперь оставался там же. Войдя в свою комнату, я почувствовал большую усталость, но сесть на этот стул мне было противно. Я опасался его. Мне казалось, что у окна должно произойти нечто ещё более тягостное и необъяснимое, чем совершившееся. Пока я стоял посреди комнаты в состоянии полного упадка сил и странной оторванности от реальности, как бы рассматривая её в потайную щель, — вошла старушка. На её расспросы, куда я ходил, я, кажется, пробормотал что-то про аптеку, забытый рецепт и, видя её суетливое желание заняться мотанием ниток, сел, поборов мнительность, на стуле к окну. Мне хотелось немудрых, механических действий, способных рассеять жуткий наплыв чувств. Я взял моток и стал отпускать нитку.

Тогда, и снова в полной тишине временно затихшей улицы, услышал я с ужасом и отвращением перед непостижимым гулкий торопливый стук шагов кучки людей, проговоривших на ходу то же, что слышал я ранее, и с теми же интонациями, как повторенную пластинку граммофона: «Незадача вашему отцу, Крисс, помер он страшной смертью!» — «Только попадись мне убийца! Я поступлю с ним как жернов с мукой!» — «И вот, надо же было снять лавку в таком глухом месте!» Дальнейший разговор, как ранее, слился в непроницаемый гул, и шаги стихли за поворотом.

— Вы слышали что-нибудь? — вскричал я, хватая старуху за руку.

Мой вид и вероятная моя бледность поразили женщину.

— Кого-то убили, кажется, — нерешительно сказала она, — что-то болтали сейчас под окном об этом. Что с вами, что это с вами?.. — вдруг крикнула она, — вам дурно?

Эти её слова я припомнил лишь через несколько минут, очнувшись от сильного головокружения, близкого к обмороку.

Вечерняя газета принесла мне мало нового. Вот текст заметки: «Около трёх часов дня в рыбной лавке, что на углу Черногорской и Вишнёвого Сада, убит рыбник Крисс. Мотивы преступления неизвестны. Деньги и товар целы. Смертельный удар нанесён в висок, по-видимому, стальным набалдашником палки; набалдашник этот, имеющий форму сжатого кулака, поднят тут же; предполагают, что он сломался в момент удара. Это массивный стальной предмет, весом около пяти восьмых фунта. Следствие производится.

Единственный сын Крисса, студент местного университета, узнав о смерти отца, пережил сильное нервное потрясение, осложнившееся психическим эффектом. Он говорил пользовавшему его доктору Паульсону, что, отправляясь с товарищами к месту печального происшествия, не в силах был отделаться от убеждения (впечатления?), что некогда шёл уже в таком же состоянии духа и с той же печальной целью по тем же самым улицам.

Я постарался, насколько мог, забыть об этой истории.

1927

Похожие статьи:

Теги: , ,