Худощавый, подтянутый офицер задумчиво склонился над картой, разложенной на широком письменном столе. Однако свет вечерней лампы из-под оранжевого абажура падал не на схемы военных укреплений и стрелки направлений ударов. Это была карта Приморья, и офицеру предстояло проложить маршрут очередной экспедиции, на этот раз в район среднего течения Амура для обследования бассейна реки Тунгуски. За окном под необычный для февраля мороз спал продрогший Владивосток, дремал заметённый снегами Амур.

Революция для всех

С фотокарточки, стоящей на столе, смотрел на задумавшегося офицера «лесной человек», гольд Дерсу Узала, знавший тайгу лучше, чем горожанин – родной город. Как пригодился бы он теперь в новом путешествии! Но, глядя на карточку погибшего друга, надёжного таёжного проводника, русский путешественник, офицер царской армии Владимир Клавдиевич Арсеньев думал совсем об ином. Вести одна тревожнее другой приходили из Петербурга. И одна невнятнее другой. Арсеньев чувствовал: назревает бунт, и боялся, что бунт этот сорвёт давно задуманную экспедицию.

Однако, несмотря ни на что, экспедиция состоится, окажется вполне успешной и получит название Олгон-Горинской, так как удастся обследовать реки Олгон и Горин и ещё массу других не исследованных ранее рек, озеро Болонь-Оджал и хребты Ян-де-Янге и Быгин-Быгинен. Во время путешествия, которое продлится до начала следующего, 1918 года, Арсеньев запишет в своём дневнике: «Год принёс много несчастий родине... Скорее бы кончилась эта солдатская эпоха со всеми её жестокостями и насилиями».

Раздумывая над маршрутом будущего похода, он не знал, конечно, что раздумья иного рода будут мучить его всего через несколько месяцев, когда в октябре придёт весть о том, что в далёком Питере к власти пришли большевики. «Революция для всех, в том числе и для меня», – скажет он друзьям, советовавшим ему уехать из России. И останется…

Что там, в Питере, творится?

«Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела…»

Бескрайняя Россия под мерцание свечей, лампад и керосиновых ламп лениво посапывала в заметённых февральскими вьюгами деревнях, в сытых, несмотря на войну, купеческих городках, лишь изредка приподнимая сонные веки: «Что там, в этом Питере, творится?»

А в Питере императрица Александра Фёдоровна сидела над письмом супругу: «Стачки и беспорядки в городе более чем вызывающи… Это хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, – просто для того, чтобы создать возбуждение, и рабочие, которые мешают другим работать. Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно, сидели бы по домам. Но это всё пройдёт и успокоится, если только Дума будет хорошо вести себя. Худших речей не печатают, но я думаю, что за антидинастические речи необходимо немедленно и очень строго наказывать, тем более что теперь военное время. Забастовщикам надо прямо сказать, чтобы они не устраивали стачек, иначе будут посылать их на фронт или строго наказывать...»

Хулиганское движение… Нужно прямо сказать, императрица не понимала, не чувствовала по-настоящему, что пар в столичном «котле» достиг предела давления и с секунды на секунду грянет взрыв.

Неизвестно, когда Борис Пастернак написал своё знаменитое стихотворение «Зимняя ночь». Однако, учитывая его утверждения, что многие стихи были созданы под впечатлением от февральских событий, строчки

«Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела…»

вполне могли быть если не написаны, то задуманы тем самым февралём 1917-го, который русской интеллигенцией воспринимался во многом метафизически, «как преображение мира, как духовное возрождение».

Впрочем, разные слои российского общества очень по-разному ощутили февраль 1917-го. В иных пределах империи никак не ощутили – жизнь текла по раз заведённому порядку, и казалось, ничто не может этого порядка изменить.

Александр Ломтев
Фото:Shutterstock.com

Продолжение в №2/2017 журнала «Чудеса и приключения», стр. 18 — 21

Похожие статьи:

Теги: , ,